(тонким голосом). Цып, цып, цып...
Т у з е н б а х (Вершинину). Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество...
В е р ш и н и н. Да, да, конечно.
Ч е б у т ы к и н. Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие... (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.
За сценой игра на скрипке.
М а ш а. Это Андрей играет, наш брат.
И р и н а. Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.
М а ш а. По желанию папы.
О л ь г а. Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.
И р и н а. В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.
М а ш а. Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно... (В боковую дверь.) Андрей, поди сюда! Милый, на минутку!
Входит А н д р е й.
О л ь г а. Это мой брат, Андрей Сергеич.
В е р ш и н и н. Вершинин.
А н д р е й. Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?
О л ь г а. Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.
А н д р е й. Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.
В е р ш и н и н. Я уже успел надоесть вашим сестрам.
И р и н а. Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.
В е р ш и н и н (глядя на рамочку и не зная, что сказать). Да... вещь...
И р и н а. И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.
Андрей машет рукой и отходит.
О л ь г а. Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей, не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!
Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.
М а ш а. Иди, иди!
А н д р е й. Оставьте, пожалуйста.
М а ш а. Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.
В е р ш и н и н. Нисколько!
М а ш а. А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!
И р и н а. Или влюбленный профессор!..
О л ь г а. Он влюблен! Андрюша влюблен!
И р и н а (аплодируя). Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!
Ч е б у т ы к и н (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию). Для любви одной природа нас на свет произвела! (Хохочет; он все время с газетой.)
А н д р е й. Ну, довольно, довольно... (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.
В е р ш и н и н. А вы читаете по-английски?
А н д р е й. Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!
М а ш а. В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.
В е р ш и н и н. Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.
М а ш а (снимает шляпу). Я остаюсь завтракать.
И р и н а (со вздохом). Право, все это следовало бы записать...
А н д р е я нет, он незаметно ушел.
Т у з е н б а х. Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать...
В е р ш и н и н (встает). Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов... (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!
Т у з е н б а х. Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я,
