на плечо. Не помнила, когда его ладонь оказалась у меня на спине. Помнила только странное, почти детское чувство:
мне не надо быть настороже.
И вот именно это утром напугало сильнее всего.
Я лежала в спальне, глядя в потолок, и понимала: дело даже не в Артёме как в мужчине. Дело в том, что рядом с ним у меня начали возникать настоящие чувства, не похожие на прежние схемы. А значит, мне придется признать, что я способна любить иначе.
А я к этому не готова.
Потому что если прежняя любовь была катастрофой, то новую хочется не впустить, а сначала обложить матрасами, правилами, дистанцией, железобетонной логикой. Хочется потрогать ее палочкой и убедиться, что она не взорвется.
Я села на кровати, потерла лицо ладонями и тихо выругалась.
Голова работала слишком быстро.
Тебе с ним было хорошо.
Да.
Ты хотела этого поцелуя.
Да.
Тебе не было страшно.
Да.
И именно поэтому ты сейчас хочешь отступить на шаг.
Тоже да.
Потому что прошлое научило меня простой вещи: когда становится по-настоящему хорошо, скоро будет больно. Не обязательно сразу. Но обязательно будет. И чем спокойнее счастье, тем подозрительнее оно кажется человеку, выросшему в эмоциональной турбулентности.
Я встала, надела футболку и вышла на кухню.
Артём уже не спал.
Он стоял у окна с кружкой кофе, в мятой футболке, босиком, с тем слегка сонным выражением лица, которое почему-то делало его не моложе, а ближе. Он обернулся на звук моих шагов и не улыбнулся сразу. Сначала просто внимательно посмотрел.
Господи, какой же он наблюдательный.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
— Кофе?
— Да.
Он налил мне кружку, поставил передо мной, а сам сел напротив.
И не задал ни одного вопроса.
Ни про вчера. Ни про поцелуй. Ни про то, жалею ли я, что это случилось.
И, конечно, именно из-за этого мне стало совсем не по себе.
— Ты специально? — спросила я, обхватывая кружку ладонями.
— Что именно?
— Ведешь себя так, будто ничего не произошло.
Он чуть склонил голову набок.
— А ты хочешь, чтобы я вел себя так, будто произошло все?
Я молчала.
Потому что не знала.
Он вздохнул мягко, почти неслышно.
— Лера, я не делаю вид, что ничего не было. Просто не собираюсь ставить тебя в утро после честности и сразу требовать определиться, кем мы стали за одну ночь.
Я опустила глаза.
Вот. Именно это и было невыносимо. Его умение не торопить смысл.
— Мне страшно, — сказала я наконец.
Он не удивился.
— Я знаю.
— Нет, не в общем. Не от матери, не от Данила, не от прошлого. От тебя.
На этот раз он замолчал на секунду дольше.
— Почему?
Я нервно усмехнулась.
— Потому что с тобой все не так, как я привыкла. Потому что мне рядом с тобой не больно. Потому что я хочу тебя — и не чувствую, что меня сейчас разнесет на части. Потому что после поцелуя я не сижу и не анализирую, не проиграла ли я что-то в этой сцене. И это… — я запнулась, — это для меня новая территория.
Он смотрел очень спокойно.
И именно это спокойствие позволило мне договорить до конца.
— Я не хочу тебя любить, — призналась я почти шепотом. — Но еще хуже — не любить.
Тишина между нами стала плотной, теплой, опасной.
Я не собиралась говорить это вслух. Совсем. Эта фраза жила где-то внутри, в том месте, где человек еще не признался себе полностью, но уже не может врать.
Артём очень медленно поставил чашку на стол.
— Это, наверное, самое честное, что можно сказать в такой точке, — произнес он.
Я подняла глаза.
— И тебя это не пугает?
— Пугает.
— Но?
— Но я предпочитаю испуг перед настоящим — комфорту рядом с ложью.
Я закрыла глаза на секунду.
И опять это его умение попадать в самые уязвимые места без нажима.
— Я боюсь, что просто иду туда, где стало тепло, — сказала я. — После всего этого. После матери, после Данила, после той встречи, после разговора. И что ты просто оказался рядом в момент, когда я наконец выползла из старой боли.
— Это возможно, — спокойно сказал он.
Я уставилась на него.
— Что?
— Это правда возможно. Я не настолько самовлюблен, чтобы считать, что любая твоя тяга ко мне автоматически про великую судьбу.
Я почти раздраженно выдохнула.
— Почему ты все время говоришь разумные вещи именно тогда, когда мне хочется, чтобы ты оказался хоть немного простым мужчиной?
Он усмехнулся.
— Хочешь, скажу простую мужскую вещь?
— Скажи.
Он наклонился чуть вперед, взгляд стал темнее.
— Я хочу тебя. Очень. Не только потому, что ты уязвима. Не потому, что мне приятно быть рядом в момент твоей перестройки. А потому, что ты — это ты. Со всем этим умом, злостью, силой, сложностью, этой твоей привычкой сначала держаться, а потом говорить что-то, после чего у меня внутри все переворачивается. Так достаточно просто?
У меня перехватило дыхание.
Вот.
Вот он — мужчина.
Не только выдержанный, взрослый, осторожный. Не только понимающий и разумный. Живой. С желанием. С силой, которую не надо доказывать громкостью.
И именно это почему-то успокоило сильнее, чем все его правильные слова.
— Да, — сказала я тихо. — Так проще.
Он кивнул.
— Хорошо.
Я смотрела на него и чувствовала, как страх внутри меня не уходит, но меняет форму. Раньше он был страхом быть брошенной, невыбранной, разрушенной чужим выбором. Теперь — страхом открыть дверь чему-то новому и не сбежать оттуда первой.
— А ты? — спросила я. — Тебе не страшно со мной?
Он улыбнулся без радости.
— Конечно страшно.
— Из-за чего?
— Из-за того, что ты еще очень близко к прошлому. Из-за того, что у нас все началось не с ясной точки, а внутри большого обрушения. Из-за того, что я не хочу стать для тебя просто тихой альтернативой хаосу. И еще из-за одной вещи.
— Какой?
Он выдержал мой взгляд.
— Из-за того, что ты мне нравишься уже слишком сильно, чтобы я мог делать вид, будто все это для меня не имеет цены.
Сердце ударило медленно и тяжело.
Не как в панике.
Как в узнавание.
Я отвела взгляд первой.
Потому что именно такие слова — без украшений, без давления, без «я тебя никому не отдам» — и были для меня почему-то самыми опасными.
Они не ломали защиту.
Они проходили сквозь нее.
— Я не знаю, что между нами делать, — сказала я.
— Не делать из этого проект, — ответил он сразу. — Не давать названия раньше времени. Не превращать одно утро после поцелуя
