У верховьев пенея, как прежде
СиреныС камня бросимся в Пеней,
Воду плеском рук запеним,
Грусть людей разгоним пеньем,
Чтоб жилось им веселей.
Без воды была б напасть.
К устью поплывем и вскоре
Игрищам в Эгейском море
Шумно отдадимся всласть.
Но река надулась, стала
И обратно побежала,
Разливается, бурля,
Грохот, гул, трещит земля.
Из расселин валит дым.
Страшно нам! Бежим, бежим!
Край небезопасный бросьте,
Следуйте за нами, гости!
К морю, к дали голубой,
Где сверкающий прибой
Набегает, пеной брызжет,
Отбегает, камни лижет
И где блещут две луны —
С неба и из глубины.
Там пловцов свободных взмахи,
Здесь – землетрясенья страхи.
Здравый смысл бежать велит,
Местность ужасом грозит.
Ну-ка, плечи понатужу,
Крякну, двину раз-другой,
Высунусь в дыру наружу,
Все подастся предо мной.
Как качает! Фу, как гадко!
Ни покоя, ни порядка!
То налево валит с ног,
То кладет на правый бок.
Как ни велика досада,
Будем мы терпеть и ждать.
Если б ад восстал, не надо
Места никогда менять.
Что за выдавшийся свод
Чудом из-под почвы прет?
Это он, седоволосый
Зодчий острова Делоса,
Приподнявший вверх из вод
Островок со дна морского
Женщине, рожать готовой,
Для приюта от невзгод.
Плотен, кряжист, коренаст,
Как Атлант, наддаст, надавит,
Сдвинет почвы целый пласт
И его ребром поставит.
Дно речное, хрящ, песок
Взвалит вдруг на горб заплечный,
Трещиной весь край приречный
Разорвавши поперек.
От натуги став огромней,
Шеей подперев гранит,
Как со дна каменоломни
Он из-под земли глядит.
Дальше вылезть не дадим,
Путь наружу преградим.
В конце концов признать пора
Мои труды, толчки и встряски.
Без них могла ль земли кора
Такой прекрасной быть, как в сказке?
Где было б гор великолепье,
Когда б я в недра их не влез
И на своей спине их цепи
Не поднял в синеву небес?
Свидетелями были предки,
Хаос и Ночь, как я их тряс,
Да и титаны-однолетки,
Участники моих проказ.
Нам были нипочем утесы.
В своем задоре, силачи,
Мы горы Пелион и Оссу
Подбрасывали, как мячи.
А в довершение веселья,
Повесы и озорники,
Мы сверху на Парнас надели
Два пика те, как колпаки.
Теперь там рощи Аполлона,
Но я и Зевсу порадел,
Подняв ему Олимп для трона
И для его громов и стрел.
И, вырвавшись рывком тяжелым
Из бездн на шумный праздник ваш,
В подарок бодрым новоселам
Я выворотил этот кряж.
Делом древности могли бы
Показаться эти глыбы,
Если б мы не убедились,
Как их слой из почвы вылез.
Вокруг нагроможденья свежих плит
Зеленый лес разросся и шумит.
Но вопреки сильнейшим потрясеньям
Мы, сфинксы, старых мест не переменим.
Посмотрите! В дыры, в щели
Искры золота засели.
Муравьи, не проморгайте:
Этот клад отковыряйте!
Где кручу горную
Расперло сдвигом,
Туда, проворные,
Пуститесь мигом!
Семьею бойкою
Тащи находки,
Пласты с прослойкою
И самородки!
С рассвета самого
До поздней ночи
Руду отламывай,
Горнорабочий!
В скале расколотой
Толпою дружной
Ищите золото!
Земли не нужно!
Марш, марш! И золотистый крап
Ссыпайте здесь, у наших лап.
Ведь нет запоров и ключей
Вернее грифовых когтей.
Вот и мы тут разместились,
Стали на ноги, стоим,
А откуда мы явились,
Неизвестно нам самим.
Для пристанища довольно
Малой трещины в земле.
Даст скала разлом продольный,
Даст и карлика в скале.
В этом каменном уступе
Он и разведет семью
С карлицей своею вкупе,
И не хуже, чем в раю.
По случайности счастливой
Тут нашелся кров жилой.
И восток и запад живы
Только матерью-землей.
Но если за ночь эта мать
Плодит пигмеев род мизерный,
То не откажется рожать
Нас, самых маленьких, наверно.
С резвою прытью
Место займите.
Натиск мгновенный
Силе замена.
Куйте в дни мира
Войску секиры.
Кузницы зданье
Стройте заране.
Род муравьиный,
Вройся в глубины!
Мало-помалу
Плавьте металлы.
Дактили-крошки,
Тонкие ножки,
Стаскивай в кучи
Хворост и сучья!
Жгите совместно
Уголь древесный.
Луки и стрелы
Взявши, за дело!
Бейте в заливах
Цапель спесивых
Штурмом нежданным
Всех до одной!
В шлеме с султаном
Над головой.
Как быть? Спасенья
Нет никакого.
Мы роем руды,
Из этой груды
Куются звенья
Нам на оковы.
До той минуты,
Как, взяв преграды,
Не сбросим путы,
Мириться надо.
Крик убийц и жертв стенанье,
Крыльев шумное ширянье
Катится из тростника
К нам сюда за облака!
Цапли скопом перебиты,
Кровью берега покрыты.
Перья их и хохолки
Украшают шишаки
Изуверов и злодеев,
Толстых и хромых пигмеев.
Отзовитесь, журавли,
За морями и вдали,
Соберите ополченье,
Преисполнясь духом мщенья,
Ни пред чем не постоим!
Смерть исчадьям воровским!
Ведьм севера смирять – одни безделки,
А здесь я, право, не в своей тарелке.
Насколько лучше Блоксбергская высь!
Там ты свой брат, куда ни повернись.
Свой Ильзенштейн там Ильза стережет,
На высоте своей нас Генрих ждет,
И Храпуны шлют Эленду-деревне
Лет тысячу свой отзвук эха древний.
Там прочно все, а тут, того гляди,
Путь под тобой прогнется впереди.
Шел, кажется, сейчас по ровной глади,
Глядишь – гора образовалась сзади,
Пусть не гора, бугор, но, став стеной,
Преграда он меж сфинксами и мной.
Огни костров горят. Пройдусь вдоль ряда,
Приглянется компания, подсяду.
Еще, заигрывая и дразня,
Шалуньи вертятся вокруг меня.
Ну что ж, пожалуйста. Я по привычке
Не откажусь от свеженькой клубнички.
Живее, живо!
То приближаясь,
То удаляясь
Толпой болтливой!
Ах, как потешно,
Что в виде кары
Любезник старый
За нами, грешный,
Трусит поспешно!
О волокита!
О сердцеед!
Ногой разбитой
Влача копыто,
Хромает вслед.
Мужчины-дурни, род упрямый,
Посмешища со дня Адама!
Вы, и состарившись весьма,
Не прибавляете ума.
Проверено на деле всеми,
Что бабы – порченое племя.
Все сделано, все из прикрас,
Стан сужен, растопырен таз.
Доказывать, однако, надо ль,
Что сами пуститесь вы в пляс,
Едва засвищет эта падаль?
Он стал, обдумывает, ждет.
Приблизимся, а то уйдет.
Решительней! Без остановок!
Раздумывать в мои лета!
Быть только чертом без чертовок
Не стоило бы ни черта.
К молодцу приблизим лица.
Он к одной из нас, сестрицы,
Нежностью воспламенится.
При неполном освещенье
Все вы просто восхищенье.
Говорю не в осужденье.
Здравствуйте! Я той же масти
И в игре приму участье.
Ты – лишняя, да и урод,
И нам испортишь хоровод.
Я тетушка твоя Эмпуза
С ослиною ногой кургузой.
Хотя ты с конскою ногой,
Привет тебе, племянник мой.
От всех в чужом краю скрываясь,
На родственников натыкаюсь.
Что Гарц, что Греция, – меня
Везде преследует родня.
Я превращаться мастерица,
И я сегодня в честь твою,
Чтоб к родственнику подольститься,
С ослиной головой стою.
Хотя фамильное родство
Тут ценят более всего,
Я отрекаюсь самочинно
От тетки с головой ослиной.
Уродину ты эту брось!
Она – страшилище округи.
Все, что есть милого, в испуге
Бежит, рассеиваясь врозь.
Однако вы и сами, дивы,
Так подозрительно смазливы!
Что, ежели румянцем щек
Прикрыт какой-нибудь порок?
Смелее! Выбирай! Нас много.
Отважься, подойди, потрогай,
Лови счастливый миг, храбрец!
Не дорожись, к чему волынка?
Ты тоже, знаешь, не картинка,
А держишься грозой сердец.
Приблизься и под платьем бальным
Без масок, в виде натуральном
Рассмотришь всех нас наконец.
К красивейшей подъеду храбро.
О ужас! Тощая, как швабра!
Быть может, эта! Ай-ай-ай!
Не стоишь лучшей, так и знай.
Мне маленькая взгляд бросает,
Но – ящерицей ускользает
Со скользкой, как змея, косой.
Приволокнусь-ка за большой.
Ах, надо было быть воздержней!
Я вместо девушки рукой
Хватаю булаву на стержне.
От этой палки путь прямой
До той упитанной особы.
Таких в гаремах чтут набобы.
Но только тронул пышку, – вмиг
И лопнула, как дождевик.
Взлетим в лазурь! Подымем бурю!
Над ним завьемся стаей фурий!
Зареем, как нетопыри!
Ну, ведьмин сын, доволен нами?
Что ты отделался от ламий
Так дешево, благодари!
Одуматься б, а я все прытче,
Умней не стал от этих штук.
Поездишь, смотришь, нет различий,
Что дальний север наш, что юг.
Обман повсюду одинакий,
Засилье призраков-кривляк,
Везде писатели-ломаки,
Во всех краях народ дурак.
И тут, как у других, хлопочут
И в масках чувственность щекочут,
Но по спине прошел мороз,
Чуть руку к грациям поднес.
Ведь я не враг самообмана,
Не обрывался б он так рано.
Где я? Что это? Вот те на!
Шел по тропинке, вдруг – стена.
Откуда это возвышенье?
Вот так камней передвиженье!
Напрасно влез я на гряду.
Где сфинксов я своих найду?
Недурно, за ночь, наугад
Расставить цепь таких громад!
Тут ведьмы сами к месту сбора
Привозят Блоксбергские горы.
Сюда, на эту гору влезь.
Она с начала мира здесь.
Чти Пинда крайние отроги.
Они незыблемы с тех дней,
Когда бежал по той дороге,
Сраженье проиграв, Помпей.
А эти призраки – труха.
Их сгонит пенье петуха,
И кажущийся округ горный
Исчезнет в виде сказки вздорной.
Хвала тебе, скалы чело!
Ты густо дубом обросло.
Тебя обходит месяц краем,
Мрак чащ твоих непроницаем.
Но вот другой какой-то свет
Мелькает за луною вслед.
Как кстати! Этой вспышкой малой
Гомункул мне дает сигналы.
Откуда ты взялся, пузырь?
Я облететь успел всю эту ширь.
Мне в полном смысле хочется родиться,
Разбив свою стеклянную темницу,
Но все, что я заметил до сих пор,
Меня не увлекает на простор.
Двух мудрецов подслушал я беседу,
Шел о природе философский спор.
Я все верчусь по свежему их следу,
Чтоб до конца дослушать разговор.
Наверно, все известно им, всесильным,
Они укажут, может быть, пути,
Как поступить мне в деле щепетильном
И полностью на свет произойти.
Нет, лучше верь себе лишь одному.
Где призраки, свой человек философ.
Он покоряет глубиной вопросов,
Он все громит, но после всех разносов
Заводит новых предрассудков тьму.
Кто не сбивался, не придет к уму,
И, если ты не крохоборец жалкий,
Возникни сам, сложись своей смекалкой!
Благой совет порой неоценим.
Счастливый путь! Потом поговорим.
Какие доводы представить,
Чтоб взгляд превратный твой исправить?
Послушна ветерку волна,
Но прочь бежит от валуна.
След извержений – гор зигзаги.
Вся жизнь проистекла из влаги.
Простите, вторгнусь в вашу речь:
И я хотел бы проистечь.
Фалес, ты б за ночь мог из тины
Такие взгромоздить вершины?
Природы превращенья шире,
Чем смена дня и ночи в мире.
Во всем большом есть постепенность,
А не внезапность и мгновенность.
Но здесь внезапный был толчок.
Плутон внутри огонь зажег,
Равнину газами Эол
Взорвал, и холм произошел.
Допустим. Он стоит. Ну что ж?
Какой ты вывод извлечешь?
Мы времени с тобой не ценим,
Занявшись этим словопреньем.
Из недр горы явились мирмидоны,
Пигмеи, муравьи, народ смышленый,
Трудолюбивый, хоть и мелкота,
И заселили впадины хребта.
Ты не мечтал о власти над толпой,
Жил, оградясь своею скорлупой,
Но, если изберешь судьбу иную,
Тебя царем я здешним короную.
Пропадешь.
Средь малых действуя, мельчаешь,
А средь больших и сам растешь.
Ты тучу в небе замечаешь?
Пигмеям, испуская клики,
Пророчат гибель журавли.
Так было бы и их владыке,
Когда б тебя им нарекли.
Тревога в карликовом стане!
Всю тяжесть клювов и когтей
Рука слепого воздаянья
Обрушит на коротышей.
Пигмеи сами виноваты,
И если попадут в беду,
То это должная расплата
За мертвых цапель на пруду.
За кровь, окрасившую воды,
Вступились птицы их породы.
Теперь ничто, ни шлем, ни щит,
Виновников не защитит.
Народ убийц забился в норы.
А войско, не сдержав напора,
Смешалось, дрогнуло, бежит.
Молился я подземным божествам, —
Небесным надо поклоняться нам,
Луна, Диана и Геката!
Я обращаюсь в высоту
И твой предвечный образ чту
В трех этих именах, тройчатый!
За бедный мой народ поратуй,
Врагу попавший под пяту.
Ты, животворная и углубленная,
Ты, внешне кроткая, но непреклонная,
Во устрашенье вражьих душ
Свой гнев с небес на них обрушь!
Богиня мне вняла до срока.
Я сам не рад:
Мольбой к владычице высокой
Я пошатнул земли уклад.
Все ближе, ближе и огромней
Летящий сверху лунный шар.
От ужаса себя не помню.
Я сам навлек ее удар.
Недаром носится молва,
Что фессалийские колдуньи
Сводили силой колдовства
Луну на землю в полнолунье.
Шар близится и потемнел.
Готово! Стрелы молний, пламя!
Богини голос прогремел!
Ниц! Наземь пред ее стопами!
Я вызвал эту тучу стрел,
Я виноват кругом пред вами.
Чего-чего он только не видал!
Признаться, ничего я не заметил.
Безумна ночь, и он безумным стал.
А месяц в высоте, как прежде, светел
И в том же месте блещет, где сиял.
Взгляни на холм, где скучились пигмеи.
Гора была кругла, теперь острее.
Я треск неописуемый слыхал.
С луны обломок каменный упал
И раздавил укрывшихся в канавах,
Не разбирая правых и неправых.
Но я хвалю тот творческий почин,
Который, сверху действуя и снизу,
В теченье ночи, как бы по капризу,
Настроил столько гор и котловин.
Не думай! Эти горы – призрак мнимый,
Пусть гибнет гномов гадостная тварь,
И радуйся, что ты у них не царь.
На праздник моря поспешить должны мы,
Где от души нам каждый будет рад.
Едва вскарабкался на этот скат,
Хватаясь за кривые корни дуба!
Ах, оттого-то мне на Гарце любо,
Что с серой схож сосновый аромат,
А на дубовой этой лесосеке
Не чувствуется запаха смолы.
Хотел бы знать, чем нагревают греки
В своем аду для грешников котлы?
Ты смыслом доморощенным хорош,
А на чужбине этим не возьмешь.
Чем к нам соваться со своим уставом,
Ты поклонился б здесь святым дубравам.
Покинутый вдали родимый край
Всегда в разлуке дорог, словно рай.
Что жмется там за чудище тройное
В пещере, освещаемой луною?
Там форкиады скорчились внутри.
Не трусь, ступай к ним и заговори.
Охотно. Я стою и столбенею.
Как я ни горд, а опозорен в лоск.
Не может этого вместить мой мозг,
Что эти дивы мандрагор страшнее!
И смертный грех, видать, не так дурен,
Раз с пугалами этими не сходен.
Мы б выгнали из преисподней вон
Таких неописуемых уродин.
И безобразья крайнего черты
Родятся здесь, в отчизне красоты!
Еще зовут античной эту жуть,
Наверное, считая славой мира.
Но чудища зашевелились, чуть
Меня вблизи почуяли, вампиры.
Подайте мне единственный наш глаз.
Кто, сестры, в храме потревожил нас?
Приблизившись сюда, позвольте мне
Благословенья попросить втройне.
Я вам чужой, но, разобрав детальней,
Наверное, я родственник вам дальний.
Уже, как странник по святым местам,
Я поклонился старым всем богам,
И Oпс и Рее. Я в порыве жарком
Трем вашим сестрам поклонился, паркам,
Но равных вам хотя бы чем-нибудь
Я не нашел за весь свой долгий путь,
Я слов ищу приличных для канона
И, не найдя, смолкаю восхищенно.
Дух этот, кажется, умен и смел.
Как странно, что никто вас не воспел,
И удивительно, что средь скитаний
Не находил я ваших изваяний,
А в отношенье формы и лица
Вы не в пример достойнее резца,
Чем бюсты Гер, Паллад, Венер и прочих,
Столь частые у скульпторов и зодчих.
Уединившись по своей охоте,
Не думали мы о таком почете.
Да где и было думать вам в тиши
Такого полного уединенья,
Где вас никто не видит, вне общенья.
В дыре, где не бывает ни души?
Переезжайте в бойкие места,
Где царствует искусства красота
И ежедневно чередой богатой
Возводит на высокий пьедестал
Героев края в виде стройных статуй.
Не соблазняй! Ты б лучше замолчал.
К чему нам свет, к чему совет твой пылкий?
Нас Ночь произвела, мы три бобылки.
Родясь во тьме, останемся мы тут,
В безвестности забившись в свой закут.
Тогда мы ваше дело так поправим:
У вас ведь зуб и глаз один на трех?
Свершим мифологический подлог
И вас троих как бы двумя объявим,
А я бы взять тогда на время мог
В свое распоряженье внешность третьей,
Чтоб представлять вас с выгодою в свете.
[153]
ДругиеСговоримся с ним,
Однако глаза с зубом не дадим.
Венец картины в зубе ведь и глазе!
Как быть тогда при этаком отказе?
Зажмурь свой глаз один и выставь клык,
И в профиль ты наш вылитый двойник,
Как будто брат наш.
Слишком много чести.
Да будет так!
Без лести,
Вот я. Хаоса сын новооткрытый!
Мы дочери его. Ты средь сестер.
О, до чего я дожил! Вот позор!
Меня все примут за гермафродита!
Ах, как мы все похорошели сразу:
Теперь у нас два зуба и два глаза.
Мне в этом виде лишь чертей пугать,
А больше носу некуда казать.
Скалистые бухты Эгейского моря
