которую рассчитывался ЖК вместо леса. С молодыми выходили и люди старше, женщины, мужчины. Иногда совсем давние. Обнадеженные, осмеленные энергией младших. Из других городов, соседних мелких и гигантов, поштучно приезжали активисты. И жили в палатках или у местных.
Защитники леса быстро организовывались – маленький город, чат в Telegram. Их войско собиралось на главной площади у администрации, в лесу, у всегда закрытого офиса продаж квартир в будущем строительном комплексе. Их войско окружало экскаваторы и людей с электропилами. Их войско ложилось под экскаваторы. Обстреливало администрацию жалобами на «Госуслугах». Постило в экопабликах страны. Войско пыталось вызвать в суд администрацию и бизнесмена. Суд отклонял иски. Отдельных активистов возили из леса в ментовку на пазике и говорили с ними в отделении.
Лес был в ДНК Социалки. Мама возила ее там в коляске. Ребенком Социалка проделывала в нем тропы на лыжах и санках. Увидела там свою первую змею, первую мышь и первого крота. Впервые дралась, впервые напилась, впервые занималась сексом. В лес Социалка шла сразу, как только приезжала из города-героя навестить маму. В лесу муж позвал Социалку жениться. Социалка и муж водили с младенчества дочь туда гулять, катались там с ней на лыжах, на санках, собирали грибы. Во взрослом возрасте Социалка бегала в лесу одна. Среди его разносортных, мультикультурных деревьев Социалка чувствовала себя настоящим человеком.
Когда лес атаковали, она сразу начала писать про лесное дело, ходила на собрания активистов, освещала их дела, бессмысленные переговоры войска с администрацией, брала у защитников и защитниц интервью. Пыталась договориться о комментарии с мэром, заммэра, бизнесменом, его помощниками, судьями. Все они отказывались или не отвечали вовсе. Лесное дело прочно засело в Социалкиной сердечной мышце, регулярно давило на нее. Лесное дело сделалось главным и самым многостраничным во всем Социалкином письме. К ее прозвищу добавилось Лешиха.
Случилась эпидемия, и все приутихло. Уехали экскаваторы, от лагеря рубителей остались пустые коробки, сами люди в оранжевом исчезли, нездешние активисты уехали на карантин, местные заперлись по домам и принялись болеть. Социалка-Лешиха чувствовала, что это просто пауза. Главный умолял ее переключиться на эпидемию. Она и так переключилась. Писала репортажи из больницы, делала материалы о неспящих врачах. Защитники леса волонтерили, развозили населению маски и санитайзеры. Социалка-Лешиха не могла помогать им, боялась принести вирус. Но координировала закупки. Муж Социалки-Лешихи готовил с коллегами в своем кафе бесплатные обеды и ужины для медработников. Все вместе они собрали деньги и закупили врачам защитные комбинезоны, маски-щиты, подгузники, тряпичные маски, даже два аппарата ИВЛ. Администрация оскорбилась, что в ее ад вмешались. Она требовала перестать. Угрожала административками, врачам – выговорами. Мужу Социалки-Лешихи выписали штраф как за полноценно работающее кафе во время карантина. Дары администрация хотела забрать, но маски и комбинезоны врачи спрятали в красной зоне, а ИВЛ подключили к людям.
Социалка-Лешиха жила в гостинице подруги на границе леса и города, чтобы не заразить дочь и мужа и не толпиться с ними в квартире. Дочь и муж карантинили дома. Муж занимался бухгалтериями трех своих закрытых кафе, дочь училась по зуму. Социалка-Лешиха переписывалась с ними в чатах, дочь отвечала односложно и не отвечала вообще, муж ставил бодрые стикеры.
Социалка-Лешиха парковалась под балконом мамы и переговаривалась с ней через три этажа. Просила ее не выходить из дома и ни с кем не говорить лично. Заказывала ей доставку продуктов, которая вдруг объявилась в городе. Мама слушалась, сидела дома, скучала по ученикам, которые раньше ходили к ней заниматься английским. На второй год эпидемии зашла соседка за чесноком, и через четыре дня маму Социалки подключили к ИВЛ, через восемь она умерла.
На пустых похоронах на расстоянии полутора метров муж попросил жену вернуться домой. Социалка ответила, что пока рано и опасно. Дочь рявкнула на расстоянии двух с половиной метров, что мать может никогда и не приезжать. У нее было много причин грубить, например, что мать любила, кажется, лес больше, чем ее. Позвонил Главный, еще раз выразил соболезнования, предложил Социалке взять недолгий отпуск. Когда закрытый гроб закопали, Социалка вспомнила о лесе. Она не вернулась домой и не пошла в отпуск.
Через несколько дней после похорон муж позвонил и скучным голосом хорошего человека предложил Социалке-Лешихе переехать в город-гигант. Там дешевела аренда: все, наоборот, возвращались в свои домашние провинции. Дочь все равно училась по зуму. Кафе его не работали. Он накопил кое-что за годы. Хватит на первое время и даже на второе. Общепит он продаст. Нужно думать о будущем дочери. Они даже смогут отдать ее учиться в университете платно. Социалка-Лешиха удивилась. Муж никогда не выезжал из их города больше чем на две недели. Здесь учился в кулинарном техникуме. Здесь даже любил проводить отпуск. Муж понял по ее молчанию, что ведет себя необычно, объяснил, что он устал и здесь ничего не будет. В городе-гиганте будет мало что, но чуть больше, чем тут. Для Социалки-Лешихи там найдется много социалки. Оставаться теперь незачем, без друзей они проживут, его родители еще семь лет назад переехали на потный казачий юг. Социалка-Лешиха обещала перезвонить. Она сидела в машине на обочине и смотрела, как в сторону леса возвращаются экскаваторы. Социалка-Лешиха не хотела уезжать. Она смирилась с городом, как со своим телом за сорок восемь лет. Она чувствовала себя родственницей леса, старого, беззащитного. Как его оставить.
Дочь не любила лес совсем. В первую очередь потому, что его любила мать. А во-вторых, потому что не хотела живой жизни, опасной, агрессивной, назойливой и совсем необязательной, а хотела жизнь переработанную, осмысленную, приготовленную – в первую очередь искусство. Как Социалка-Лешиха была хороша в своем письменно-человеческом деле, так дочь разбиралась в искусстве-классике и совриске, делала в школе доклады о Луиз Буржуа и Жанне Кадыровой. Отец интересовался или изображал, что интересуется дочериной страстью; для Социалки-Лешихи все эти текстильные, рисованные или выстроенные миры казались чуждыми и ненужными, как раз необязательными. В городе и по всему миру женщины гибли от рук своих сожителей, какая разница, что кто-то делал работу про это из тряпок. Социалка-Лешиха не говорила такого дочери, но ребенок понимал, что мать так думает. Дочь стала папина почти с рождения, в течение лет это укрепилось материным частым отсутствием или пропаданием в компьютере. Дочери говорили: у тебя такая крутая мама. Ее показали по телевизору, ее вызвали в суд, ее перепостил знаменитый блогер. Дочь на такое злилась. Она была кругловата, невысока, похожа на отца, с возрастом она принялась вытягиваться, худеть, хорошеть, походить на мать, создавать базу поклонников и поклонниц, и это ее расстраивало, будто
