скрепляющий, неоправданный. Любая форма организует приходящих и работающих, разделяет их, разграфляет, как сказала бы моя бабушка, но вряд ли скажет моя дочь. Разграфите листочек – легко: пространство, где ожидают родные и близкие умерших, ломаными линиями, клетками, окнами распадается на медицинских и гражданских. Гражданским все равно боязно и неловко, жарко в верхней одежде, если зимой, медицинским страшно ступить белыми тапками в солевые лужи с оплывшим грязным снегом, и отовсюду задувают сквозняки.
«Историческая традиция»: застиранная, посеревшая, когда-то глухо-зеленая роба и темный халат с завязками на спине и рукавах. Выдали в пользование. Для вскрытия клеенчатые многоразовые фартуки, висели у раковин, здесь же длинные полосы из ткани, разорванная на полотенца ветошь – вытирать помытые фартуки. Пользованность сообщает предмету – хоть одежде, хоть дому – уникальность, наделяя вещь прожитой историей, одновременно похожей на другие и все равно индивидуальной. Внося новое в линейку, уникальность памяти заменяешь непохожестью приобретения. Ризома усложняется, запутывается, растет во все стороны сразу, выходя из-под контроля. Личные добавления ослабляют ризому для надзирающих. Казалось бы, при чем здесь форма, с наличием которой многие из нас, обращаясь в учреждения, будь то больница, школа, налоговая инспекция, служба судебных приставов, опорный пункт или склад забытых вещей в метро и касса на железной дороге, легко согласятся, когда эта форма надета не на нас, а на представителей тех учреждений и легко маркирует и отличает нас от них. Учреждения, казенные дома – язык бюрократии мало развит, тяготеет к архаизмам, подчиняя и мои высказывания и описания ритму и выбору определенной лексики; казенные дома показательно ризоматичны на всех уровнях, складывая ризомы уровней в иерархию и представляя этим удобную форму для управления и подчинения, хотя, если не разобраться, кажется иначе. У Мишеля Фуко написано так – еще один привет от тела, поверхность панели макбука становится как будто липкой, как будто на нее налипает грязь и от этого приклеиваются руки, кожа на ладонях сохнет и покрывается пылью и налетом, образующимся от пота и пыли, я часто хожу мыть руки, пока печатаю, – так вот, Мишель Фуко: «Вместо того чтобы насильственно превращать все подчиненное ей в однородную массу, она [дисциплинарная власть] разделяет, анализирует, различает и доводит процессы подразделения до необходимых и достаточных единиц»[21]. Иерархия воздействует на ризому коллектива.
Кажется, я сплю, но и не сплю одновременно. Я занята обдумыванием того, как я не сплю. Ложусь на бок, слегка припадаю на живот, руки, ноги согнуты, руки собраны у груди, верхняя нога выкинута немного вперед. Начинаю задыхаться. Между туловищем и руками в пространстве, которое я обнимаю, накапливается жар, он просачивается внутрь меня, спускается между ног, занимает все свободное место между кожей и одеждой, между кожей, одеждой и пледом. Кажется, я хочу встать. Или хотя бы перевернуться. На тазовые кости давит мочевой пузырь, я снова чувствую его переполненным, он прижимается к передней стенке живота. По-прежнему не сплю. Теперь я в туалете больницы. Не могу найти женский, нахожусь внутри большой общей комнаты, где ходят мужчины и женщины, все в основном старые, на переднем плане унитаз, я загораживаюсь больничным халатом, оборачиваю его вокруг себя и унитаза. Встаю. Передо мной расступаются люди, и за ними открывается низкая, по грудь, перегородка, обложенная белой крупной кафельной плиткой, а за ней женская площадка, и тоже унитазы в мнимом уединении. Все-таки сплю. Просыпаюсь на кухне: пью молоко из бутылки, запивая горячий магазинный беляш, – сочетание теста, мяса и холодного молока из детства, сама я не пеку беляши.
– А вы что же, не будете мороженое? Ешьте, берите, всем же дают, бесплатно, что же от бесплатного отказываться! Точно не хотите? Тогда возьмите, а мне отдайте, там в одни руки только одно выдают.
На первом, втором этажах и в подвале здания с бирюзовой крышей секционные залы. На один, два, четыре, шесть столов. Залы смотрят на три стороны, в подвале окна узкими прорезями под потолком, я теряю ориентацию, как будто со мной играют в жмурки и я вожу. Для распила черепа над головой трупа устанавливают защитный пластиковый гнутый экран. Брызги, костная крошка покрывают его ровной полосой с максимальной интенсивностью в центре. Нормальное распределение Гаусса. На белом халате хаос долетевших крупинок и капель. Сохраним историческую традицию.
Самое ужасное место у Данилова о девяти этажах, хотя их восемь, разница восприятия, там ключи-карточки для всех дверей, ежедневно несколько пролетов вниз и вверх, на секцию и обратно. Лестницы и коридоры складываются в километры и тысячи пройденных шагов, в человеко-минуты и человеко-часы. Человеко-капли и человеко-крошки застилают белые халаты, вкручиваясь между основой и утком, цепляясь за торчащие волокна.
Сообщить государству, зарегистрироваться, поставить себя на учет. Снять с учета в реестре живых. Контроль над личными событиями синхронен контролю в осуществляющих его учреждениях. Контролирующие – фиксирующие вашу смерть, жизнь, перемены гражданского состояния – производят свои функции, включенные в систему контроля их производства. Конститутивные категории системы: облигатность, разветвленность, доходящая до ризоматичности, непрерывность и тотальность. Ризоме для большей устойчивости и такой жесткой конфигурации необходимы общности, сопрягающие всех со всеми. «Википедия», ссылаясь на Делёза и Гваттари, использует составной компонент сложных слов «морфность», «морфный», то есть обозначающий форму или структуру, относящийся к форме, виду, образу, некую степень подобия. Определению «ризоморфный» предпочитаю менее ответственное «ризоматичный», где суффикс – ичн– добавляет значение характерного свойства лица или предмета, названного мотивирующим словом. Контролирующие копошатся в учреждениях, представляя для приходящего народонаселения запутанную систему без начала, конца, центра и продолжения: когда попадаешь в поликлинику или ЗАГС, все от охранника и уборщицы / охранницы и уборщика до заместителя и самого главного врача представляют слепленный ком. С началом взаимодействий, после вступления в контакт, шевелящееся множество в униформах из серой массы, сплетенной вплоть до неразличенности, как описывают Делёз и Гваттари, вдруг проявляет свою иерархизацию, противоположную горизонтальным связям ризомы. «Слепленный» и «сплетенный» рифмуются и одинаково применимы к телам, нематериальным объектам и их фрагментам.
Мой номер в экипировочном центре департамента здравоохранения 213, машина распределяет на третий этаж. Индивидуальная помощница приносит брюки – белые, двое, топы белые, два, халаты белые, три. Надеваю – и не могу поднять руки, чтобы сделать разрез, чтобы просто открыть окно. Край новой проймы врезается в подмышку, цепляет, тянет кожу за собой. У меня теневая сторона, кондиционеров нет. У соседей напротив через коридор солнце нагревает жалюзи, серо-красные всполохи составов заставляют регулярно прерывать разговор, создавая ритм расписания пригородных электричек и поездов дальнего следования. У меня под окном отдельное строение для прощания с ритуальными залами, плачи,
