Владимир Маяковский - Том 6. Стихотворения, поэмы 1924-1925

Война,
   империализма дочь,
призраком
         над миром витает.
Рычи, рабочий:
      — Прочь
руки от Китая! —
Эй, Макдональд*,
           не морочь,
в лигах*
   речами тая.
Назад, дредноуты!
         — Прочь
руки от Китая! —
В посольском квартале,
            цари точь-в-точь,
расселись,
      интригу сплетая.
Сметем паутину.
           — Прочь
руки от Китая! —
Ку̀ли,
   чем их кули́ волочь,
рикшами
       их катая —
спину выпрями!
           — Прочь
руки от Китая! —
Колонией
        вас
      хотят истолочь.
400 миллионов* —
         не стая.
Громче, китайцы:
            — Прочь
руки от Китая! —
Пора
   эту сво̀лочь своло́чь,
со стен
   Китая
      кидая.
— Пираты мира,
           прочь
руки от Китая! —
Мы
       всем рабам
         рады помочь,
сражаясь,
        уча
      и питая.
Мы с вами, китайцы!
         — Прочь
руки от Китая! —
Рабочий,
       разбойничью ночь
громи,
   ракетой кидая
горящий лозунг:
          — Прочь
руки от Китая!

Только
   солнце усядется,
         канув
за опустевшие
      фабричные стройки,
стонут
   окраины
         от хулиганов
вроде вот этой
      милой тройки.
Человек пройдет
           и — марш поодаль.
Таким попадись!
           Ежовые лапочки!
От них ни проезда,
         от них
            ни прохода
ни женщине,
      ни мужчине,
             ни электрической лампочке.
«Мадамочка, стой!
         Провожу немножко…
Клуб?
   Почему?
      Ломай стулья!
Он возражает?
      В лопатку ножиком!
Зубы им вычти!
          Помножь им скулья!»
Гудят
   в башке
      пивные пары́,
тощая мысль
      самогоном
            смята,
и в воздухе
      даже не топоры,
а целые
   небоскребы
         стоэтажного
               мата.
Рабочий,
      этим ли
           кровь наших жил?!
Наши дочки
      этим разве?!
Пока не поздно —
         конец положи
этой горланной
         и грязной язве!

Город растет,
      а в далекой деревне,
в тихой глуши
      медвежья угла
все еще
   стынет
      в дикости древней
старый,
   косматый,
         звериный уклад.
Дико в деревне,
         и только селькоры,
жизнь
   подставляя
         смертельным рискам,
смело
   долбят
      непорядков горы
куцым
   своим
      карандашным огрызком.
Ходит
   деревнею
          слух ухатый:
«Ванька — писатель!» —
            Банда кулацкая,
камни запрятав,
         таится у хаты,
бродит,
   зубами
         по-волчьи лацкает.
В темном лесу
      настигнут к но̀чи…
«Ванька идет!
      Православные,
            тише!»
Раз топором!
      А после гогочут:
«Што?
   Теперь,
      небойсь, не напишет!»
Труден
   и тяжек
         путь селькора.
Но славят
        и чтут вас
         каждый день
все,
       кто беден,
      все, кто в горе,
все, кто в обиде,
          все, кто в нужде!
Враг богат,
      изворотлив
         и ловок,
но не носить нам
            его оков.
Ваш карандаш
      вернее винтовок,
бьет
   и пронзает
      лучше штыков.

Рабочий!
       Проснись,
         вставай
            и пройди
вверх
   и вниз по Цветному*.
В тебе
   омерзенье
            и страх родит
этот
   немытый
      омут.
Смотри и слушай:
         прогнивший смех,
взгляд
   голодный и острый.
Идут,
   расфуфырясь
         в собачий мех,
жены, дочки
      и сестры.
Не за червонец даже,
         за грош
эта
      голодная масса
по подворотням
          на грязи рогож
распродает
      свое мясо.
Сюда
   попробуй
         сунься,
            полезь!
Здесь
   бьют
      пострашнее танков!
Иссушит,
      сгрызет
         и свалит болезнь
тебя,
   и детей,
      и правнуков!
Идут —
   накрашены обе щеки —
аллеей
   грязной и торной,
а сбоку
   с червонцами покупщики,
как будто —
      над падалью вороны.
Я знаю:
   такое
      не вытравишь враз,
века
        проституток калечат.
Я знаю:
   десятки
         красивеньких фраз
болезни веков
          не излечат.
Рабочий,
       нужду
         учись понимать
не той лишь,
      с которой венчанный.
Своя ли,
   чужая ль жена
            или мать —
рабочий, вниманье женщине!