Лидия Алексеева - Горькое счастье: Собрание сочинений

Ливень целился – и точно
Рухнул в сумеречный сад,
И трубою водосточной
Рокотал, как водопад.

Пролетел – и всё безмолвно,
Просветлела веток вязь…
Я стою, над бочкой полной
Упоенно наклонясь:

Запах плесени, и хлеба
И, как будто, огурца,
И кружок родного неба
У склоненного лица.

Шлепну по небу – и к свету
Прянет искрами вода.
Кто же знал, что в рамку эту
Не вернуться никогда?..

Как я домой пойду,
Как улыбаться буду?
Мяч мой в чужом саду
Лег среди незабудок.

Только что был со мной –
Пахнул живой резиной,
Крепкой морской волной
Или веселой псиной.

Вот, теперь поиграй!
И за чужим забором
Пялься в мячиный рай,
В щель одноглазым взором:

Может быть, мячик мой
Видит меня немножко?
Как я пойду домой
С этой пустой ладошкой!

Мне только память о тебе – наследство,
Мой дальний город, белый в синеве,
Где и сейчас трещит кузнечик детства
В твоей го камня выжженной траве.

Пыль по шоссе лежит как россыпь мела,
Босой ноге так бархатно-жарка…
И вот навстречу море зашумело
И дегтем понесло издалека…

На берег мой ракушечный сошла бы,
Где створки раскрываются в тепле,
Где мокрые оливковые крабы
Топырятся на солнечной скале, –

А под скалой лежит еще, быть может,
Мое колечко – много тысяч дней:
Я обручилась им, совсем как дожи,
Российской Адриатике моей.

Табачно выцветающий картон –
Девчурка у воды с арбузной «скибкой»
Съедает время каменистый склон
И блески на воде густой и зыбкой.

Но я-то помню, время, погоди –
Полынный ветер, солнце на лопатках,
Холодноватый крестик на груди,
Волну, идущую вспенено, шатко, –

И легкий взрыв, и тонкий детский крик,
И капельки на смуглой, теплой коже,
И – в воду головой! Блаженный миг –
Зеленый мир, на лунный мир похожий…

На берегу уже горяч песок,
Усталость мягкая в прохладном теле….
На красный расплясавшийся буек
Две чайки ярко-белые слетели.

А здесь, у ног, – вот розовым кружком
Тылок арбузный в деревянном соре,
Вот бурых ленточек огромный ком
Пригнало и расчесывает море…

И навсегда желтеющий картон
С безбровою девчуркой сохранили
Далеких склянок чистый перезвон
И влажный запах свежести и гнили.

Люблю, как ящерица камень,
Открытый морю и ветрам,
Недвижный горизонт с дымками,
Сегодня тот же, что вчера;

Хруст раковин в песке лучистом
И рыб у солнечного дна,
Смолисто пахнущую пристань
И пятна нефти на волнах,

И пароход звонкоголосый,
Что режа масляный атлас,
Швырнет на сушу толстым тросом
Охрипший океанский бас.

Дети мелом чертили «классы»
На усталых камнях Стамбула.
– В мире тлели иконостасы,
В мире смрадом убийства дуло,

Но, кивая бантом крылатым,
Скачет девочка так умело,
Что, по всем проскакав квадратам,
Меловой черты не задела.

Из ночи тряской и кромешной
Раскрылось утро надо мной
Такой улыбчивой, утешной,
Зелено-светлой тишиной.

К окну. В прохладном раннем свете –
Лесистых круглых гор кольцо…
И жжет и плещет дымный ветер,
Бросает волосы в лицо.

Гудит в ногах. На платье копоть,
А там — прозрачность, благодать:
Там в зелени змеятся тропы —
И каждой хочется взбежать.

Вот полустанок. Дрогнув туго,
Остановились. Ветер спал.
Как пахнет свежим медом луга
И солнцем от нагретых шпал.

И снова лязг и ветер с дымом,
В глазу колючий уголек, —
И нежность к ним, к неповторимым
Привалам у чужих дорог.

То леском, то зеленой поляною —
Быстрый воздух так весело синь:
Налетел тишиной первозданною
Спящий в каменной чаше Бохинь.

Горы хмуро и тяжко придвинулись
Тихой влагой озерной дышать —
И нежданно-легко опрокинулись
В темно-сизую льдистую гладь.

А от свежего луга с избушками,
С их сухим деревянным мирком,
Пахнет мятой, еловыми стружками,
Деревенским парным молоком.

В лесной темнеющий покой
Ведут берез далеких вешки.
Так влажно-крепки под рукой
Сиреневые сыроежки:

Здесь в папоротник забрели,
А вот у пня укрылись двое —
Во мшистый холодок земли
Под настом розоватой хвои.

О жизнь! Что можешь дать взамен
Душе и ласковой и жадной
За первый хрупкий цикламен
Чуть лиловатый и прохладный,

И за вершин струистый звон,
Плывущий высоко над нами,
В прозрачно-голубой затон
С недвижимыми облаками!..

На молу и ветрено и ярко,
Пеной стынет моря влажный пыл.
В давний день здесь лев святого Марка
Омочил концы державных крыл.

С той поры плывут волнами годы,
Трепет волн всё так же чист и синь,
Так же о дарах святой свободы
Возвещает стройная латынь.

Этот звон — и этот камень серый…
Если ж взгляд на Локрум подниму –
Вижу в дымке царственной галеры
Плавно уходящую корму.

На старинный светлый камень,
Утомленный солнцем и веками,
Лег вечерний розовый покой.
Дышит море матово и сине,
От хвои пушисто-ярких пиний
Веет сонной теплотой.
И над путаницей линий
Разлилось оранжевой пустыней
Небо. В нем покойно вознесен
Башни вырезной прямоугольник,
И в проеме легком колокольни –
Черный колокол времен.

На склоне лес крутой и стройный
Еще стоит, еще живой,
Верхушки шепчутся покойно
Бегущей по ветру листвой.

И бестревожен щебет птичий,
И гнезда кре пки и теплы…
Но тронул краскою лесничий
Приговоренные стволы.

Так в первый день — последнего мы ждем:
Он не обрушится лавиной снежной, —
Он вызревает медленным плодом,
Что в должный час сорвется неизбежно

И в смертное паденье увлечет
Весь трепет темного земного вдохновенья,
Всю теплоту любви, всю тишину прозренья, –
И будет боль. И эта боль пройдет.

Бессильны легонькие весла
И лодка вдруг побеждена,
По берегам помчались ветлы
И громом стала тишина,

И белой пылью водопадной
Клубится гибель впереди, —
И знаешь: это беспощадно,
И шепчешь: «Боже, пощади!»