Анна Брэдстрит - Поэзия США

По-немецки, в польском городе,
Стертом с лица земли
Железной пятою войны, войны, войны…
Городов с подобным названьем погибло немало.
Мой друг поляк говорит,

Что таких была дюжина, может быть, две.
И потому достоверно сказать не могу,
Где ты ступил, где души губил.
Заговорить же об этом с тобой было трудно.
Язык застревал в гортани.

Он застревал в плену из терновой проволоки. —
Ich, ich, ich, ich[147].
Слова… Я с трудом выдыхала их.
В каждом немце, казалось, тебя я найду.
Речь их казалась постыдно-бездушной.

Машиной, машиной — в аду
Аушвица, Дахау, Белсена…
Он оскорблял и меня, как евреев,
И я начала говорить, как еврейка.
Я ведь вполне могла оказаться еврейкой.

Снега Тироля, прозрачное венское пиво
Не столь уж чисты воистину.
И я с моими цыганскими предками, странным счастьем моим
И крапленой судьбой — картежной крапленой игрой.
Я в чем-то за еврейку сойду.

Страх перед тобой у меня на роду. —
Перед твоим военно-воздушным Luftwaffe[148], надутый индюк.
С аккуратно подбритыми усиками,
Яркой голубизной арийского взгляда, —
Человек-танк, человек-танк на полном ходу. О, ты…

Ты не бог — ты всего лишь свастика!
Небу не просочиться сквозь ее черноту…
Каждая женщина обожает фашиста
Вместе с его сапогом в лицо — ублюдка,
С сердцем ублюдка в одном ряду.

Ты стоишь у черной классной доски, папочка,
На фото, которое я берегу.
И на сапог — подбородок с глубокой ямочкой на виду…
К черту про это… Все ни к чему…
Нет, к чему… Про тебя, про черного человека. —

Ты разбил пополам мое сердце — сердечко злое.
Мне было десять, когда ты умер.
В двадцать я пыталась покончить с собой,
Чтобы вернуться, вернуться к тебе.
Думала, пусть хоть кости рядом покой найдут.

И все-таки выходили меня —
Подправили там и тут.
И я поняла, что теперь-то я выход найду. —
До манекена, модели тебя сведу —
Человека в черном со взглядом творца «Mein Kampf»[149].

С его пристрастием к дыбе, орудиям пыток.
Ты понял, к чему я веду?..
Итак, папочка, дело к утру.
Телефон, тоже черный, отключен на корню,
И голоса не проскользнут по шнуру.

Теперь я убила, если сумела, не одного — сразу двух:
Вампира, что назвался тобой,
Он пил мою кровь раньше и в этом году. —
Семь лет, если хочешь знать.
Папочка, теперь ты можешь к себе вернуться.

Раздутое черное сердце твое пригвоздили колом.
Ты был деревенским не по нутру.
Теперь они топчут твой прах и танцуют на нем.
Тебя давно раскусили в миру.
Папочка, папа, ты выродок, пусть я умру.

Край летящего шарфа зацепит, затянет круженье колес…
Дымно-желтые волны угара,
Загадочные, без конца и без края,

Обволакивают все пространство земного шара,
Душат слабых и престарелых,
Несмелых

И ее — дитя колыбельного сумрака оранжереи —
Зловещую орхидею,
Что развесила в воздухе сад,

Дьявольский леопард!
Радиация испепелила тебя добела,
А через час погубила,

Отравила объятья прелюбодеев
Пеплом, дождем Хиросимы — преступленьем.
Грех, прегрешенья.

Милый, всю ночь
Меня лихорадит. — Бросает то в жар, то в холод.
Простыни — невыносимы, как поцелуй прокаженного.

Три дня, три ночи —
Бульон и лимонный морс.
Волны, вешние волны чисты до отчаяния.

Я слишком чиста для тебя или кого-то еще.
Плоть твоя причиняет страданье.
Так, должно быть, наш мир причиняет страданье богу.

Я словно фонарь. Голова — светла, как луна
Из японской бумаги — моей позолоченной кожи,
До бесконечности тонкой и драгоценной до бесконечности.

Разве мой жар не потрясает тебя? А мой свет?
И вся я огромной камелией
То полыхаю, то меркну во тьме… Вспышки, затменья…

Мне кажется — я поднимаюсь…
Кругом раскаленные вспышки металла, литья. И я, милый, и я
Поднимаюсь в неведомый край,

Чиста, будто девственница, —
Ацетиленовая в окружении
Роз, поцелуев

И херувимов —
Словом, всего, для чего существует цветенье розовых красок,
Но без тебя, без него…

Без него… Да, без него…
(И, словно нижние юбки затасканной шлюхи, все личины слетают с меня) —
По мере движения в Рай.