что Альтерман, демонстрирующий, как правило, завидную проницательность и тонкое понимание происходящего, в данном случае обнаруживает ту же куриную слепоту, которая, будем справедливы, поразила в то время всю либеральную западную интеллигенцию.
Поводом для написания колонки послужила телеграмма из российского города Куйбышева, полученная тель-авивским отделением Хабада. 17 августа газета «Давар» рассказала об этом в заметке под заголовком «Лулавы и этроги для СССР», где среди прочего говорилось: «Габаи[28] синагоги Хабада в Тель-Авиве получили телеграмму от главы еврейской общины г. Куйбышева М. Фейгина с просьбой срочно выслать авиапочтой из Эрец-Исраэль лулавы, этроги и адасы[29]».
Стихотворение «Телеграмма Хабада» (הטלגרמה של חב"ד) было опубликовано 20.08.1943 в газете «Давар». Хабад — аббревиатура ивритских слов хохма, бина, даат (соотв. мудрость, понимание, знание) — название мощного направления в хасидском варианте иудаизма. Хабадников называют еще Любавичскими хасидами. Движение было основано в начале 70-х годов XVIII века рабби Шнеуром-Залманом из местечка Ляды (Белоруссия). Его старший сын, Дов-Бер Шнеерсон, возглавивший Хабад после смерти отца (1813), поселился в белорусском городке Любавичи (отсюда и название хасидского двора).
Военный цензор потупил взгляд,
перевел глаза в потолок:
что такое, черт побери, Хабад?
хоть бы кто объяснил, помог…
Прибежал секретарь, от стола сутул,
долго рылся в папках, сердит…
нынче много всяких аббревиатур
бюрократия нам плодит.
Их уже накопился большой отряд,
и попробуй все заучи —
вот забудешь, скажем, такой Хабад —
бац! И выговор получи!
Тут зашел гвардеец Давид Шнеерсон —
Эй, Давидка, друг, выручай!
Ты ведь в курсе дел, должностей, персон —
и слыхал о Хабаде, чай…
О Хабаде?.. — Давид улыбнулся. — Да!
Это те, чьи пути прямы.
Ведь они, товарищ цензор, всегда
против Гитлера, как и мы!
Их сердца упрямей земли сырой,
горячее, чем кипяток,
жаль, от них не зависит тот фронт второй —
он уже б воевал, браток!
А их вера сильней, чем железобетон,
атакующих рот резвей.
Так велел им лидер их, Шнеерсон, —
я ведь тоже — его кровей.
Я ведь тоже чувствую, слышишь, брат,
в рукопашной схватке траншей,
как горит негасимым огнем Хабад —
в том числе и в моей душе.
Ты не думай, товарищ цензор, — я свой,
я учил, как и ты, истмат,
но под гром стрельбы и снарядов вой
хорошо, что есть и Хабад…
И ответил цензор: я хоть и гой,
но могу понять твой запал —
ведь и Дмитрий, славный наш князь Донской,
в комсомол, увы, не вступал.
Повседневное с прошлым сплетается, брат,
и бесценен такой урок,
если видят Тунис, Аламейн, Сталинград,
что достоин себя в эти дни Хабад!
Извини мне высокий слог…
Так сказал он, пылинку смахнул с листа,
на весу его подержал
и, печать «цензуру прошло» достав,
к телеграмме ее прижал.
Уволенный гимн
Поводом к написанию стихотворения стало известие о смене государственного гимна СССР (Натан Альтерман узнал об этом за два дня до выхода колонки из статьи в газете «Ѓа-Арец»). До этого гимном Советского Союза, с самых первых дней, был «Интернационал» — боевая песня соединяющихся пролетариев всех стран. Был — пока товарищ Сталин не пришел к выводу, что слова, написанные в 1871 году Эженом Потье и положенные на музыку Пьером Дегейтером (в 1888-м), уже не выражают всю гамму чувств советского народа и не отражают социалистический характер государства. Решением Политбюро ВКП(б) от 14 декабря 1943 года был утвержден новый гимн (музыка А. Александрова, слова С. Михалкова), избранный, по итогам всесоюзного конкурса, взамен отправленного в отставку «Интернационала». В отличие от абстрактного и потому расплывчатого интернационализма прежнего гимна, новый вариант обладал отрадной патриотической конкретикой: в нем упоминались и Великая Русь, и Отечество с Отчизной, и Ленин, и Сталин, и советское знамя, и необходимость победить захватчиков.
К тому времени Альтерман еще не избавился от восторженно-уважительного отношения к Советам (прозрение наступит позже, после казни членов Еврейского антифашистского комитета, расстрелянных по приказу Сталина), а потому не мог позволить себе прямую критику решения об отставке «Интернационала» и ограничился лишь намеками, косвенно выраженным неодобрением. Впрочем, даже такая критика представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с лубочной картиной «Телеграммы Хабада» и некоторых других подобных текстов.
Стихотворение «Уволенный гимн» (השיר המפוטר) было опубликовано 24.12.1943 в газете «Давар».
Он поднялся и молча собрал свое,
и прощально взглянул на стены.
Так уходит старик, ветеран боев,
гладиатор большой арены.
Он уйдет, но другие заполнят рать,
ведь Россия — в огне военном…
Он когда-то вел ее Зимний брать,
был ее вождем вдохновенным.
Он грозил грозой и взлетал орлом
из темниц и тюремных блоков,
и гремел его барабанный гром
даже в строчках поэмы Блока.
И сейчас глядят ему люди вслед,
салютует ему планета —
ведь вины этой песни, конечно, нет,
в том, что счастья в итоге нету.
Виноваты те, кто наделали дел,
кто во имя ее грешили…
Виновата не песня, а тот, кто пел —
тот, кто пел ее и фальшивил.
Мы не раз еще вспомним ее мотив,
ее пыл молодой, наивный…
Хоть сейчас, куда ни глянь, коллектив
спешно учит иные гимны.
Почему запрещено спрашивать о судьбе еврейских писателей в России?
Это стихотворение с длинным, не похожим на поэтический заголовок, названием было написано под впечатлением событий на Конференции ивритских писателей в декабре 1951 года. Кто-то из участников осмелился предложить резолюцию, которая выражала «боль и гнев в связи с исчезновением еврейских писателей в Советской России». Это предложение вызвало резкий отпор со стороны членов группы «Молодая гвардия», имеющих связи с просоветской партией МАПАМ. Один из «молодогвардейцев» в знак протеста покинул конференцию. Резолюция
