Сергей Соколкин - Соколиная книга

Эта девочка стоит бутылки шампанского…
От последней десятки
останется на «мотор»,
чтоб умчать в коммунальную тьму-тараканскую
откупоренный,
выдохшийся разговор.

И забыть.
И забыть навсегда!
И запомнить
ее тело,
пробивающееся ко мне
из тех лет,
как из темных зацветших затонов…
а потом, оглянувшись, увидеть в окне

женщину…
Постороннюю. С кислой миной.
Которую не в состоянии для себя отменить.
О, как она умеет быть любимой,
и, плюнув в душу,
что-то в ней отмыть.

– Мы вряд ли снова встретимся.
Послушай,
сегодня мне что хочешь – по плечу.
Лишь пожелай,
пропью с тобою душу.
И совестью за это заплачу.
Любовь пытать – жестоко,
лучше тело
отдать на растерзанье палачу.
Ты слишком глубоко во мне засела.
Но я мужик.
И я тебя хочу!

Честнее так…
А жалости мне мало
к тем нам,
что до сегодня не дошли.
Хочу,
чтоб ты – сейчас – моею стала.
Но лишь ценой всех призраков любви.

Дождь.
Рояль расстроенный
выкаркивает гаммы.
Вышлепываю стойко
под сумасшедшим гамом.

В ночной сумятице,
средь прочих,
еще иллюзии пасутся…
Рояль – угрюмый переводчик
моего в тебе отсутствия.

…Словно сердце твое подслушиваю
или в душу влезаю вором,
и тоска на башку обрушивается,
как с веток дохлые вороны.

Наверно, все болели гриппом
и вот такой же хриплой грустью…
Твое лицо страдает – гримом,
мое – до хруста…

И почему-то так неймется
вбежать к тебе,
расправив плечи,
бить по роялю – чем придется…
За то, что дождь,
за то, что вечер.

Метель из улицы —
твоими волосами.
Снег – в душу, словно милое вранье.
Бегу туда.
Просвет между домами —
там – в глубине двора —
лицо твое…

Ты злая, ты холодная, ты снежная.
Ты маленькая, добрая и нежная.
Все врет метель! Ты добрая.
Ты злая.
Ты равнодушная.
А впрочем, я не знаю.

Забыть тебя! Я выдержу – я си…
Такси…
Плевать на все!
Такси, такси!

Выдергиваю дверцу из машины,
запалом сигаретку машинально.
«Поехали!» —
пока я не взорвался,
пока не передумал,
не остался.
«Куда везти?»
К сидению прирос.
«Куда везти-то, а?» —
«Что за вопрос?!
Конечно, к ней!

Туда, туда,
где в грубых вьюгах севера
совсем не помнит обо мне
очаровательная стерва.

К той, что не выбежит навстречу
и не всплакнет, когда уйду.
И даже не подставит плечи,
когда в бессилье упаду.

Которая меня погубит,
которую я погублю,
которая меня не любит,
которую я не люблю!..

Которую, остыв немного,
не пожелаю и врагу,
но не отдам ни злу, ни Богу.
Из-за которой все я вру…
В общем,
она самая земная,
самая мне нужная она». —

«Я не знаю, где живет такая…»

Вылез.
На дворе
стоит
весна.

Прошу, не требуй,
чтобы я твердил:
«Навек! Не разлюблю!».
Незначащие фразы
уже я говорил и был наказан
тем, что любовь свою не сохранил.

Я не хочу загадывать – люблю!
И трезво знаю цену чувству этому.
Люблю тебя сейчас
и вот поэтому
не обещаю,
что не разлюблю.

А ведь совсем необязательно
знать имя женщины любимой…
С влюбленных губ срывая зарево
той тайны, что неодолимо

рождает музыку,
подспудно
наружу рвясь души полетом.
И вот срывается посуда.
И вдребезги —
с хрустальной нотой!

С любимою, забившись в небо,
за первый поцелуй состариться.
Свою судьбу
рвануть за стебель,
чтоб в искушеньях не раскаяться,

чтобы желаньем моментальным
все объяснять,
не разломить зубами тайны
и музыки не расплескать,

чтоб, имя на губах почуя,
взахлеб над счастьем
замолчать…
Его – как женщину чужую —
случайной встречею назвать.

С тобой ко мне приходит осень
в косых разводах журавлей.
И мы летим в густую просинь
сырых разлапистых ветвей.

И то не листья,
облетая, —
а годы хлещут по щекам…
Свою любовь оберегая,
влюбленными не выжить нам

там, где к бессмертию в нагрузку
природой заготовлен впрок —
с тоской рябиновой вприкуску
сирени горестный глоток.

А бабы какие любили его,
как взоры прохожих рыдали!
Как он дорожил…
Как терял их легко.
А как грациозно его покидали…

Потом забывали
и падали в ночь.
И только во сне навещали,
за ручку любовь приводя,
словно дочь,
в пропахшей духами печали.

Он чад целовал и, не зная в лицо,
на памяти не экономил.
На сердце надел золотое кольцо.
Во сне их всех перезнакомил.

И так с этим свыкся,
что перезабыл
и запах волос, и вкус флирта.
И вдруг в темнотище проснулся
и взвыл:
– Кого же из них
я любил-то?..

Человек уходил из себя,
словно слезы
этих женщин,
растерянно глядя вокруг.
В переулке, споткнувшись о запах мимозы,
выронил сердце из рук.

И оно разбежалось стучаться и плакать
в наступившую память.
Забыв о толпе,
он случайную женщину,
взявши за локоть,
посадил вместо сердца, оторопев…

И, припомнив их всех, с кем расстался так
странно,
потянулся губами в пропавшую юность.
Женщин всех называл с грустной нежностью —
Анной…
Удивился и вздрогнул,
когда сердце вернулось.

И совсем не почувствовал боли вчерашней.
Подгоняемые сквозняком,
в переулке звенели шаги уходящие…

Он любил этих женщин потом.

По городу темному,
всуе
запутавшемуся в веках,
бродят холодные поцелуи
на сетчатых
длинных ногах.

Идут в одиночестве шатком
и ночи,
под просвист теней,
себя раздают без остатка
и растворяются в ней.

А утром их нет.
И машины
вдыхают озябший бензин.
На улицах только мужчины.
И губы горят у мужчин.

Поминки по себе отпраздновав,
иным наутро восстаю.
Свою любовь —
такую разную,
как фотографию твою,

рву пополам.
Навеки мы теперь
с тобою связаны. Прощай!
Вдвоем – и только —
всё мы вытерпим.
Лишь ты меня не забывай…

Твоей судьбы и мне соавтором
быть довелось. Благодарю!
Мой Бог,
к твоей слезе сосватаю
свечу заздравную свою.

Не пытайся проникнуться…
Чувства дистрофик,
от ощущенья весны – без ума.
А когда ты внезапно поймешь эти строфы,
у вас
уже будет зима.

Уже будет ребенок…
И в золоте света
мы пойдем с ним в диковинный сад…
А сегодня,
давая прощальное лето,
я зову тебя в свой
сердцепад.

Знаешь, сколько лежит их,
летит.
И растут еще…
Хоть срывай, хоть пинай ногой.
Без тебя мое прошлое было бы будущим.
Ты позабыла его…

Я вновь набрел на старый дом,
где нам любовь постель стелила,
где полночь нас с тобой вдвоем
на царство возводила,

где все от твоих юных глаз
сверкало,
где утро постоянно нас
свергало.

Он отдан, видимо, на слом,
но не рассыплюсь сожаленьем.
Я сам теперь, как этот дом,
где ты блуждаешь привиденьем.

Я заглянул в него несмело
и не дыша,
но от него давно душа
отлетела.

Сводил с ума собачий вой,
дождь барабанил злобно.
Я не увидел ничего
сквозь выбитые окна.

Привыкаю любить не спеша.
Обхожу свою память по кругу,
трезвой ночью не встретив подругу
на углу,
где споткнулась душа.

Непривычное слово «семья»
наделяет меня новым зреньем.
Но, как прежде, любовь – это я,
а Она —
мое душетворенье.

Разошелся народ по домам.
Только все это игры для взрослых.
Тот, кто любит,
уходит в туман,
по себе оставляя лишь воздух.

И опять с тобой кто-то иной.
И любящих отчаянье вертит.
Я бегу и подобие смерти
ощущаю все чаще спиной.

Но нельзя же любить сразу всех!
Тормозясь,
загребаю ртом воздух.
И глаза голосуют за прозу,
оглядывая встречных
снизу – вверх.