Симон Чиковани - Стихотворения и поэмы

Ветвь Армази несравненная,
Мцхеты дар благословенный,
Снится ли тебе вселенная
Или снишься ты вселенной?

Кем ты названа по имени?
Где ты, где ты, Серафита?
Серафита, посети меня,
Прилети, плющом повита.

Красота твоя не сгинула,
Ты, меловых гор жилица,
Пламень свой из гроба вынула —
Пусть хоть пепел возвратится.

Голоса ли прежней силою
(Иль за гробом света мало?)
Ты свою девятикрылую
Душу в склепе удержала?

Древний путь затерян в памяти —
Встань, дитя, на перевале,
Подари нас хлебом памяти,
Спой, как мы с тобой певали.

Серафита, будь попутчицей —
Сапурцлия или Мцхеты,—
О как ждет, как песней мучится,
Как томится сердце это!

Тень, в гробу запечатленная,
Песня на холодном камне,
Не озябни, сокровенная,—
Ты как сон, как явь нужна мне.

Шелк твой веет над долиною.
Встань, как встарь, необычайна.
Кто ты, Грузия старинная,
Ревность ты моя и тайна?

Не умерла, не предана земле.
Ты — на земле живешь, как все.
Но разве,
Заметив боль в пораненном крыле,
Не над тобою плакал твой Армази?

О, как давно последние дары
Тебе живая суета дарила!
С тех пор я жду на берегах Куры
И засухой опалена долина.

Не умерла.
И так была умна,
Что в спешке доброты и нетерпенья
Достиг твой шелест моего гумна:
Вздох тишины и слабый выдох пенья.

Что делаешь? Идешь?
Или пока
Тяжелым гребнем волосы неволишь?
Не торопись.
Я жду тебя — века.
Не более того.
Века всего лишь.

Еще помедли, но приди. Свежа
И не трудна твоя дорога в Мцхету.
Души моей приветная свеча
Уже взошла и предается свету.

Уж собраны и ждут тебя плоды
И лакомства, стесненные корзиной.
Как милосердно быть такой, как ты:
Сюда идущей и такой красивой.

В молчании твой голос виноват.
Воспой глубоким горлом лебединым
И виноградаря, и виноград,
И виноградники в краю родимом.

Младенческою песней умудрен,
Я разгадаю древние затеи
И вызволю из тесноты времен
Отцов и дедов доблестные тени.

Бессмертное не может быть мертво.
Но знает ли о том земля сырая,
Ошибку ожиданья моего
Оплакивая и благословляя?

Как твой удел серьезен и высок:
В мгновенных измененьях мирозданья
Всё бодрствует великий голосок
Бессмертного блаженства и страданья.

И встретились:
Бессмертья твоего
Прекрасная и мертвая громада
И маленькое дерево граната,
Возникшее во мгле из ничего.

Ум дерева не ведает иной
Премудрости:
Лишь детское хотенье
И впредь расти, осуществлять цветенье
И алчно брать у щедрости земной.

Не брезгуя глубокой тьмой земли,
В блаженном бессознании умнейшем,
Деревья обращаются к умершим
И рыщут пользы в прахе и пыли.

Но что имел в виду живой росток,
Перерастая должные границы,
Когда проник он в замкнутость гробницы
И в ней сплоченность мрамора расторг?

Влекло его твое небытие
Пройти сквозь твердь плиты непроходимой,
Чтобы припасть к твоей руке родимой,
Удостоверясь в тонкости ее.

С великим милосердием дерев
Разнял он узкий холодок браслета
И горевал, что ты была бессмертна
Лишь вечно, лишь потом, лишь умерев.

Гранат внушал запястью твоему
Всё то, что знал об алых пульсах крови
В больших плодах, не умещенных в кроне
И по ночам слетающих во тьму.

Он звал тебя узнать про шум ветвей
С наивностью, присущею растеньям,—
Истерзанный тяжелым тяготеньем,
Кровотеченьем спелости своей.

Какая же корысть владела им,
Вела его в таинственные своды
Явить великодушие природы —
В последний раз! — твоим рукам немым?

Не Грузии ли древней тишина
Велит очнуться песенке туманной:
«Зачем так блещут слезы, мой желанный?
Зачем мне эта легкость тяжела?»

Не Грузии ли древней колдовство
Велит гранату караулить плиты
И слабое дыханье Серафиты
Не упускать из сердца своего?

Смывая след полуденного жара,
о камни бьется в сумраке Кура.
Склонилась над водой твоя чинара,
поникли ветви в брызгах серебра.

Я шел к тебе. И ночь стихом дохнула,
и тень твоя покрыла берега.
Твоя строфа в струях Куры мелькнула,
как девичья блестящая серьга.

Здесь на Мтацминде ты встречал закаты,
вправляя в стих, как изумруд в кольцо,
и одиночество, и боль утраты,
и Кетеваны тонкое лицо.

В твоем стихе печальный звук чонгури,
и ропот рек, и горечь дум слились,
и крыльев шум, подобный шуму бури,
коня Мерани, скачущего ввысь.

Быть может, голос древнего героя
позвал тебя из глубины веков,
из мглы времен, разбуженных тобою,
и сердце вздрогнуло, почуя зов.

О сердце, сердце! Пепел дней бесплодных…
Не для того ль от тайного огня
сгорала жизнь, чтоб в тьме ночей холодных
ты видел взлет крылатого коня?

И Грузия твой голос полюбила,
и за тобою шла Кура как тень,
и звезды провожали Автандила,
пока с востока не забрезжил день.

И Автандил спешил тебе навстречу,
в движенье звезд угадывая путь,
чтоб исцелить израненные плечи,
отвагу рыцаря в тебя вдохнуть.

Кровь воина в тебе заговорила.
Неукротимый! Ты воспел простор…
Теперь земля Мтацминды приютила
певца и странника под сенью гор.

И вот ты спишь. Пришла пора покоя.
Ты отдохнешь в тени чинар густых.
Свет мудрости плывет над головою,
а вещий голос навсегда затих.

Ты спишь. Но нет. Не может быть!
                                                        Послушай!
Не может тот, кто мчался на коне,
отдать могиле солнечную душу
и шум Арагви позабыть во сне.

Твой стих пронесся по горам в тумане,
вставая перед жизнью на дыбы.
Я слышу свист и шелест крыл Мерани,
гул вечности, дыхание судьбы.

Не умер ты, твой стих не умирает.
И вижу я: Мерани вновь летит.
Кура тревожным всплеском повторяет
с Мтацминды долетевший звон копыт.

Теперь поэта ждет судьба иная,—
взлети по кручам в отсветах зари
и, стих заздравной чашей поднимая,
о Грузии свободной говори.

Умолк давно твой ворон, вестник скорбный.
Взгляни вокруг! Преград полету нет!
Цветет земля. Промчись тропою горной,
и на Мтацминде встретит нас рассвет.