позвольте узнать?»
А старуха хихикает: «Можно на „ты“!
Я, коллеги, свобода вранья-клеветы!»
Вот так диво! — хохочет на старте толпа.
Эта дама с помойки еще и глупа!
Ждет ее неизбежный и скорый позор:
ведь другие спортсменки — ну как на подбор!
Вот отмашка забегу начало дала…
Эй, смотрите, смотрите — вот это дела?!
Изумленно глядит онемевший народ,
как горбатая кривда выходит вперед!
Этот странный итог на издевку похож,
но победу на финише празднует ложь!
То же — в новом забеге… четвертом… седьмом…
Уступает добро в состязанье прямом!
На свободы несчастные жалко смотреть:
только лжи достается фанфарная медь!
Пот холодный ручьями стекает с чела,
и свобода от страха — от страха бела…
И вопит, торжествуя, свобода вранья:
«Принесите корону! Корона — моя!»
Так обычно вранье начинает свой бег:
потихонечку, скромно, в тени от коллег.
Но затем, что ни метр от начальной черты,
все быстрее становится шаг клеветы.
Не поможет добру атлетизм и азарт —
стоит лишь допустить злодеянье на старт,
как оно — хромоногий и наглый урод —
тут же выйдет вперед, тут же выйдет вперед!
Тот, кто ставит свободу с враньем наравне,
должен сразу забыть о свободной стране.
Ивритский учитель
Поводом для написания стихотворения стала забастовка израильских учителей, по старой еврейской традиции (беднее местечкового меламеда[41] были только мыши), получавших нищенскую зарплату. Альтерман не случайно ощутил необходимость поддержать эту забастовку.
Его особое отношение к профессии ивритского учителя во многом объясняется впечатлениями детства и юности — ведь жизнь родителей поэта была полностью посвящена именно делу воспитания и образования детей. Отец, Ицхак Альтерман, уроженец местечка Уваровичи Гомельского уезда, считается одним из пионеров дошкольного ивритского обучения. Завершив свое образование в Варшаве, он вместе с женой Белкой основал там первое дошкольное учреждение с обучением на иврите, а затем организовал и возглавил курсы воспитательниц еврейских детских садов. Кстати говоря, одной из выпускниц этих курсов стала знаменитая в будущем актриса театра «Габима» Хана Ровина. Практическая деятельность Ицхака и его жены сочеталась с активной пропагандой языка, написанием статей и разработкой обучающих методик; дом Альтерманов был своеобразным центром интеллектуальной и политической сионистской работы.
С началом Первой мировой войны Альтерманы переехали в Москву, где сразу открыли такие же курсы, как в Варшаве, и продолжили активнейшую работу в «Обществе любителей иврита», которая позднее была преобразована в мощную просветительно-образовательную сеть «Тарбут». О размахе распространения иврита в России того времени говорит хотя бы тот факт, что в 1917 году (после Февральской революции, отменившей многие ограничения) в стране мгновенно появилось более двухсот светских учебных заведений с преподаванием на иврите — от детских садов до гимназий!
Впоследствии все это было вытоптано большевистскими сапогами, уничтожено при помощи евкомов и евсекций[42] ВКП(б). Но тогда, в 1917–1918 годах, до иврита еще руки не дошли. Издательства выпускали десятки наименований оригинальной и переводной литературы на иврите, Евгений Вахтангов ставил в московском театре «Габима» знаменитую пьесу «Диббук», а общество «Тарбут» процветало. Ицхак Альтерман возглавлял его дошкольный отдел, издавая, среди прочего, методический журнал «Детский сад».
Но, как уже отмечено, период этот оказался весьма кратковременным. Иврит, а с ним и семья Альтерманов, вынуждены были оставить большевистскую Москву, переместившись сначала в Одессу, а затем в Киев. Как нетрудно догадаться, они продолжили обучение ивриту и там, причем деятельность «Тарбута» в украинской столице (в том числе курсы воспитательниц) финансировала богатейшая семья банкиров Златопольских. Забавно, что несколько позже дочь Шошаны Златопольской-Персиц выйдет замуж за издателя и хозяина газеты «Ѓа-Арец» Гершома Шокена — того самого, который в 1942 году откажется дать хотя бы символическую надбавку к зарплате скромного «переводчика телеграмм» Натана Альтермана. Что, собственно, и станет непосредственной причиной ухода последнего в «Давар» и появления там «Седьмой колонки». Действительно, тесен мир…
В Киеве Альтерманы тоже продержались недолго: начавшаяся Гражданская война обратила их в бегство, как и многих других украинских евреев, неизменно оказывавшихся жертвами погромов в процессе установления любой власти (или безвластия). В румынском Кишиневе, куда Ицхак Альтерман перевез семью в 1920 году, он продолжал работать в области дошкольного образования, обучая взрослых и детей ивриту. А пятью годами позже, когда Альтерманы оказались наконец в Тель-Авиве, отец семейства немедленно получил должность генерального инспектора детских садов в Эрец-Исраэль. Своей профессии Ицхак Альтерман не изменил до самой смерти в 1939 году, в возрасте 57 лет.
Неудивительно, что с такой семейной историей Натан Альтерман на всю жизнь сохранил глубокое уважение как к преподаванию на иврите, так и к учительскому призванию в целом.
Стихотворение «Ивритский учитель» (המורה העברי) было опубликовано 17.11.1944 в газете «Давар». Переведено с сокращениями.
Нынче шумны конгрессы, программы толсты…
Нынче — офисы, фонды, почет и партвзнос…
А когда-то весь груз сионистской мечты
лишь учитель иврита за пазухой нес.
Ни правления «Нир»[43], ни компании «Снэ»[44],
ни «Хадассы»[45], ни почты, ни точных наук —
лишь учитель иврита в дешевом пенсне,
чьи манжеты потерты и беден сюртук.
Снежным ветром сечен и нуждою согнут,
бит злодейкой-судьбой и властями клеймен,
он был сам по себе Ѓистадрут и Сохнут,
когда мир не слыхал еще этих имен.
Он изюм раздавал под хасидский мотив,
он твердил для мальчишек извечный урок…
В тесной комнатке класса вставал Тель-Авив
еще прежде, чем каменщик взял мастерок.
Он глаголы писал, мел крошился в руке,
и зима удивленно смотрела в окно,
как растут на исчерканной школьной доске
небоскребы издательств и залы кино.
Так он жил и учил, заменяя один
весь набор учреждений, велик и смешон…
И, пожалуй, лишь банк никогда не входил
в этот список — ни фунтом, ни жалким грошом.
С давних пор не хватает к алтыну рубля —
задолжал за одежду, за свет, за суму,
