Борис Чичибабин - Сияние снегов (сборник)

Лина, вы горимостью святы –
    знать, стихии дочь Вы,
чьи стихи – как ливень с высоты
    на сухие почвы.

Ливень тот – всеслышимая часть
    духотворной воли.
Вот и дивно мне, что Вы за власть –
    ту, что вор на воре.

Не добро поэту защищать,
    кто в чинах да в сане, –
Вы от них же, ставящих печать,
    претерпели сами.

Ведь народ и пастыри – совсем
    не одно и то же:
гляньте, кто в начальниках засел –
    да все те же рожи!

Или все, что связано с Москвой,
    Вам – как в горле костка,
и, хоть вор, хоть вывертень, да свой –
    рассудили жестко?

Где ж просвет? Империи-то нет,
    хлебушек-то дорог…
Лина, Лина, Вы ж таки поэт,
    а не идеолог.

Разве, Лина, разных мы кровей?
    Вам на губы перст мой!
Наша Русь природней и первей
    царской да имперской.

Я при той в задышливой тоске,
    не в зачет, что с риском,
зло клеймил на русском языке,
    Вы – на украинском.

Тот и этот – как сестра и брат,
    что роднее нету.
Оттого-то я как дурень рад
    Вашему привету.

Кровный сын у матери Руси,
    русско-украинской,
я ее крестительной росы
    мускусом проникся.

Как же сыну матерь не любить –
    что леса, что степи?
Во пиру ее да хмелем быть,
    цветом шелестеть бы.

Щедротою житниц и криниц
    напитавшись вдоволь,
перед милым ликом падать ниц,
    как в Полтаве Гоголь.

Уж добро во мне обречено,
    лишний час оттикав,
но светлы над нежностью речной
    Киев и Чернигов.

Городами древними славна
    Русь моя – Украйна,
а другая русская страна
    растеклась бескрайно.

Ей земля у хаты не мила,
    канув дымной горсткой, –
к шири страсть она переняла
    у орды монгольской.

За ту ширь свободой заплатив,
    лепотой лебяжьей,
грозным царством встала супротив
    самое себя же.

Соблазнилась Азиею Русь,
    чтобы стать Россией, –
сколько помню, столько и молюсь:
    Господи, прости ей!

Но, коль позовет на Страшный суд
    кроткий счет кукушкин,
за царей ответ не понесут
    ни Толстой, ни Пушкин.

На одно я в мире обопрусь –
    на родное слово,
Украина, Киевская Русь –
    русскости основа!..

Вот и значит, Лина, что на том,
    что на этом свете,
мы один и тот же вспомним дом,
    материны дети.

В доме том господствовать и клясть
    чуждо горней воле.
Вот и дивно мне, что Вы за власть
    ту, что вор на воре.

Все гордыни – суета сует,
    да кому что мило.
Вы ж от Бога истинный поэт –
    достоянье мира.

Нам вечность знакома на ощупь.
Раскрытия тайны не жди.
И разве стихи для того, чтоб
во лжи уличались вожди?

Претит им гражданская слава,
в почете пиит иль гоним, –
они из другого состава
и заняты делом иным.

Душе, что от смуты раскисла,
певуче прикажут: «Проснись!» –
и жизни без воли и смысла,
напомнят про лад и про смысл.

Да только услышит-то кто их?
Уж верно, не зэк, не генсек.
Сидим у распивочных стоек,
не слышим, как падает снег.

Тому, кто о небо оперся,
встревоженный вестью с высот,
убийственна пошлая польза
и вряд ли в быту повезет.

Борению духа и плоти
еще не трубили отбой,
и, значит, поэзия против
того, что зовется судьбой.

О, ей бы хоть в ком-то из тысяч,
что низкой тщете предались,
сподобиться искорку высечь
огня, устремленного ввысь!

Но ежели душу задела
обугленным звоном строка,
то что ей при этом за дело
до Ельцина и Кравчука?

Покарауль наш дом,
а я пройду по свету:
быть может, там найдем,
чего в помине нету.

С подножий до высот
круг замкнут и изломан,
и снова не везет,
как вечно не везло нам.

Не тщась в потопе дней
возобновлять старинку,
мы снова всех бедней
при переходе к рынку.

В ответ на зов еще
треньбренькаю на лире,
но смутно и нищо
в сознании и в мире.

Откуда счастье нам?
Ведь мы ж не побирушки,
как бедный Мандельштам
говаривал подружке.

В чаду календаря
с прощеньем и виною,
вернее говоря,
оно у нас иное.

Как верилось душе,
когда я был мальчишкой,
но в гору лезть уже
приходится с одышкой.

Все книги, что люблю,
прочитаны в той рани,
и вечер тороплю
для пива и тарани.

О да, я был в аду
и прожитые годы
фундаментом кладу
для внутренней свободы.

Под тяжестью седин
я чувствую впервые,
что мир сей посетил
в минуты роковые.

Не надо, не туши,
не думай, что не время, –
веселием души
поделимся со всеми.

Уж срок тот недалек,
когда любовь и мудрость,
раздув свой уголек,
воздушно обоймут нас.

Да будет нам щитом
душевная отвага
отшельника, чей дом
стоит у Карадага.

В днях, как в снах, безлюбовно тупящих,
измотавших сердца суетой,
можно ль жить, как живет одуванчик,
то серебряный, то золотой?

Хорошо, если пчелки напьются,
когда дождик под корень протек, –
только, как ты его ни напутствуй,
он всего лишь минутный цветок.

Знать не зная ни страсти, ни люти,
он всего лишь трава среди трав, –
ну а мы называемся люди
и хотим человеческих прав.

Коротка и случайна, как прихоть,
наша жизнь, где не место уму.
Норовишь через пропасти прыгать –
так не ври хоть себе самому.

Если к власти прорвутся фашисты,
спрячусь в угол и письма сожгу, –
незлобив одуванчик пушистый,
а у родичей рыльца в пушку.

Как поэт, на просторе зеленом
он пред солнышком ясен и тих,
повинуется Божьим законам
и не губит себя и других.

У того, кто сломает и слижет,
светлым соком горча на губах,
говорят, что он знает и слышит
то, что чувствуют Моцарт и Бах.

Ты его легкомыслья не высмей,
что цветет меж проезжих дорог,
потому что он несколько жизней
проживает в единственный срок.

Чтоб в отечестве дыры не штопать,
Божий образ в себе не забыть,
тем цветком на земле хорошо быть,
человеком не хочется быть.

Я ложусь на бессонный диванчик,
слышу сговор звезды со звездой
и живу, как живет одуванчик,
то серебряный, то золотой.

Во всю сегодняшнюю жуть,
в пустыни городские
и днем шепчу: Россия, будь –
и ночью: будь, Россия.

Еще печаль во мне свежа
и с болью не расстаться,
что выбыл я, не уезжав,
из твоего гражданства.

Когда все сущее нищё
и дни пустым-пустые,
не знаю, есть ли ты еще,
отечество, Россия.

Почто ж валяешь дурака,
не веришь в прорицанья,
чтоб твоего издалека
не взвиделось лица мне?

И днем с огнем их не достать,
повывелись давно в нас
твоя «особенная стать»,
хваленая духовность.

Изгложут голову и грудь
хворобы возрастные,
но я и днем: Россия, будь –
и ночью: будь, Россия…

Во трубы ратные трубя, –
авось кто облизнется, –
нам всё налгали про тебя
твои славоразносцы.

Ты ж тыщу лет была рабой,
с тобой сыны и дочки,
генералиссимус рябой
довел тебя до точки.

И слав былых не уберечь,
от мира обособясь,
но остаются дух и речь,
история и совесть.

В Днепре крестившаяся Русь,
чей дух ушел в руины,
я вечности твоей молюсь
с отпавшей Украины.

Ни твое рабство, ни твой бунт
не ставя на весы, я
и днем тебе: Россия, будь! –
и ночью: будь, Россия!

В краю дремливом хвой и вод,
где меркнет дождик мелкий,
преображенья твоего
ждет Радонежский Сергий.

И Пушкин молит со свечой,
головушка курчава:
«Россия, есть ли ты еще,
отечество, держава?»

Вся азбука твоя, звеня,
мне душу жжет и студит,
но с ней не станет и меня,
коли тебя не будет.

Пусть не прочтут моих стихов
ни мужики, ни бабы,
сомкну глаза и был таков –
лишь только ты была бы…

В ларьках барышники просты,
я в рожу знаю всех сам
смешавших лики и кресты
с насилием и сексом.

Животной жизни нагота
да смертный запах снеди,
как будто неба никогда
и не было на свете.

Чтоб не завел заемный путь
в тенета воровские,
и днем твержу: Россия, будь! –
и ночью: будь, Россия!

Не надо храмов на крови,
соблазном рук не пачкай
и чад бездумных не трави
американской жвачкой.

В трудах отмывшись добела
и разобравшись в проке,
Россия, будь, как ты была
при Пушкине и Блоке.

Твое обличье – снег и лед,
внутри таится пламя ж,
и Сергий Радонежский ждет,
что ты с креста воспрянешь.

Земля небес, не обессудь,
что, грусти не осиля,
весь мир к тебе – Россия, будь! –
взывает: будь, Россия!