поверишь,
А молиться ты не умеешь;
Горе горем до дна измеришь.
Не заплачешь – окаменеешь.
Злее старости, горше дыма,
Горячее пустынь горячих
Ночь и две проклубятся мимо
Глаз распахнутых и незрячих.
Всё – как прежде: стена стеною,
Лампа лампою, как бывало…
Здесь ты радовалась со мною,
Молодела и горевала.
А отныне всё по-иному:
День дотлеет и год промчится,
Постоялец прибьётся к дому,
Да хозяин не постучится.
24 ноября 1944
2
Вино ночами пью не я,
Со мной, как дуло у виска,
Неотвратимая твоя
Тысячевёрстная тоска;
Твой бесприютный непокой,
Твоя тревога и мольба,
За полудетскою строкой —
Жены и матери судьба…
Что я могу? Что мне дано? —
Огня и смерти через край,
И если есть вино – вино,
Минутный бог, солдатский рай.
20 марта 1944,
Воян-Ваара
<3. «Я за то тебе благодарен…»>
4
Я не предмет воспоминаний,
Я – плоть и кровь, я – наяву,
Я исполнением желаний,
А не желаньями живу.
И если я в разлуке лютой
Три года тело ждал твоё,
То жизнь – вот эта вот минута,
Всё прочее – небытиё.
21 апреля 1944,
Мурманские Ворота
<5. «Как хорошо, прижавшись тесно…»>
6
Окно затянуто парчой,
И смутным сном пурги
Сама зима через плечо
Глядит в мои стихи.
Как я шепчу, глухонемой,
Наедине с тоской,
С такой тоской, с такою тьмой,
С бессонницей такой!
Как медленно горит табак
И никнет голова,
И остывают на губах
Неслышные слова.
Они, как мёртвая земля,
Как ночь, как вихри с крыш,
Взывают, всей тщетой моля,
Всей тишиной: услышь!
– Услышь! Я жив ещё пока!
Зачем мне быть травой,
Землёю, тленьем… Что – века,
Когда сейчас я – твой!
Умру – тебя не уступлю,
Не в песне – наяву,
Я так – живу, пока люблю,
Люблю, пока живу!
20 декабря 1944,
Ярославль
7
Нет, я не верю в то, что ты была.
Ты – музыка, а я глухого глуше,
И даже память выжжена дотла,
И тупостью перекосило душу.
И всё-таки живу. Ещё живу.
Меня зовёт конец моей дороги,
Когда я тенью встану наяву
В последний раз на дорогом пороге.
О, как он был желанен и далёк —
Заветный сон мой, угол полунищий,
На коврике стенном, где спит сынок,
Изба, лиса и серый волк-волчище.
И ты. И всё. Мой дальний путь в ночи.
А я ещё молюсь простому чуду —
Тебе, чужой… А ты молчи, молчи,
Не говори!.. Я только на минуту.
Сентябрь 1944,
Лаймола
8. Чакона
…А где-то передёрнулись педали
И клавишей прозрачный ручеёк,
Как ветерок, прощебетал у щёк.
И по-цыгански струны зарыдали.
По нашей, кровью залитой траншее
Лягушкой скачет мутная луна,
Но нас не слышит радиоволна,
И скрипка скорбной болью хорошеет.
И верой изуверской, темнолицей,
Она меня из тишины зовёт,
И я молчу не потому, что мёртв,
А чтоб тебе не помешать молиться.
1944,
Самбатукса
9
Есть у каждого в жизни
Такая черта,
За которою, кажется,
Нет ни черта,
Ни знакомых богов,
Ни запретных границ,
Окаянного сызмальства
Окрика: «Цыц!»
Только есть человек,
Словно ива, простой…
Это – грёза,
А мир не бывает пустой.
Я однажды шагнул
За проклятый порог
И тебя потерял,
И себя не сберёг.
1944,
Вяртсиля
10
Е. Лунц
Из ящиков и бочек,
Изверженных со дна,
Мой тихий гроб сколочен
На камне Кильдина.
В нём можно распрямиться
В полроста как-нибудь,
Заснуть или напиться
И ноги протянуть.
Не пьётся и не спится —
Шепчись с окном пустым,
Здесь трудно стать убийцей,
Но можно стать святым.
Вода долбит, как дятел,
По камню-голышу,
Пока ещё не спятил —
Сижу, стихи пишу.
А скалы мылит ветер
Пургою добела…
Как странно, что на свете
Когда-то ты была.
И детство. И салазки.
И предрассветный бор.
Нет, я печальней сказки
Не слышал до сих пор!
Я этих слов недобрых
Обличие забыл:
В пустых китовых рёбрах
От века ветер выл!
И мёртвый пепел снега,
И молчаливый бред
Камней и туч – от века,
Иного мира – нет!
Не памятью-подачкой,
А бурями дыша,
Жива медвежьей спячкой
Косматая душа.
Но и во сне тревожа
Случившимся в былом,
Летит та бровь, что схожа
С распахнутым крылом…
О, как горька калина
Твоих лукавых губ!
…И вновь рассвет, как льдина,
Как море – пуст и скуп.
Справляют
