связи с его радикальными взглядами в конце 1810-х — начале 1820-х. Но в законченных поэмах они не проявлены. Есть, однако, иная концепция свободы, к которой Пушкин пришел после своих политических разочарований: это свобода как частная независимость, о которой Пушкин говорит в стихотворении «Из Пиндемонти». Такую свободу ищет и герой «Кавказского пленника»:
Свобода! он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
Страстями чувства истребя,
Охолодев к мечтам и к лире,
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал.
Однако он оказывается в плену у горцев. Их воинственная и агрессивная «дикая вольность» — источник его неволи. Возникает парадоксальная ситуация, которую отмечает Федотов: «Чтобы примирить свое сердце с имперским сознанием, — свободу со славой, — он делает русского пленником и подчеркивает жестокость диких сынов Кавказа. Тогда казацкие линии и русские штыки становятся сами символом свободы». Поэма заканчивается гимном русскому империализму, который призван положить конец кровавым набегам, но притом и сам жесток. Эта откровенность вызвала раздражение Вяземского в письме Александру Тургеневу: «Что за герои Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он, как черная зараза, “губил, ничтожил племена”? От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия — не союзница палачей… политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта никогда не должны быть славословием резни».
Идея завоевания и замирения Кавказа, несомненно, занимала Пушкина. Вот фрагмент из письма к брату (24 сентября 1820 года): «Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах — и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии». Однако и здесь есть сложный подтекст: Ермолов, который особенно прославляется Пушкиным, в декабристских кругах воспринимался как потенциальный союзник борющейся за свободу Греции и, возможно, будущий освободитель России.
Не надо к тому же забывать, что для Пушкина даже «просвещение» — не абсолютное благо. В стихотворении «К морю» просвещение ставится наравне с тиранией. Утрата «дикости» в некотором смысле равнозначна утрате невинности (чему, собственно, посвящены «Цыганы»). Лишь в «диком» мире может современный Пушкину человек обрести эскапистскую свободу, но и она непрочна.
Главный «имперский» текст Пушкина — «Полтава». Глава сепаратистского украинского движения — для Пушкина лишь «изменник русского царя», причем Пушкин не верит и в искренность украинского патриотизма Мазепы. В этом отличие «Полтавы» даже от «Клеветникам России» и «Бородинской годовщины» — стихотворений, где Пушкин признает субъектность польских повстанцев и наличие у них собственной правды. Можно долго рассуждать о политических и культурных причинах такого видения Пушкиным истории и об адекватности восприятия личности Мазепы (который и в самом деле не был рыцарем без страха и упрека). Однако важный нюанс в том, что Мазепа у Пушкина — человек, пожертвовавший ради борьбы за власть своим поэтическим даром и поставивший месть выше любви. Таким образом, и здесь возникает мотив свободы как частного бытия, «тайной свободы», которой противостоят как империя, так и борцы с ней.
Наконец, центральным оказывается этот мотив в «Медном всаднике», в котором величию имперских свершений противопоставляется принесенная ради него в жертву частная жизнь, мечта о «приюте смиренном и простом», та базовая, фундаментальная свобода и независимость человека, которая для Пушкина является высшей ценностью. В то же время Петру противостоит «стихия», бунт бессознательных природных сил, «порабощенных» человеческой волей. У этого спора нет завершения, в нем нет правых и виноватых.
КОМУ ПОСВЯЩЕНЫ ПОЭМЫ?
Посвящения есть у двух поэм. «Кавказский пленник» посвящен Николаю Николаевичу Раевскому-младшему (1801–1843), сыну героя Отечественной войны 1812 года, генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского-старшего (1771–1829), впоследствии генерал-лейтенанту. С семьей Раевских Пушкин в 1820 году совершил путешествие на Кавказ. С детьми генерала Раевского его связывали разнообразные отношения. Екатерина Раевская (1797–1885) — адресат нескольких любовных стихотворений Пушкина, с Александром Раевским (1795–1868), интриги которого стали одной из причин конфликта Пушкина с генералом Воронцовым и его удаления из Одессы, связаны стихотворения «Демон» и «Коварность». Однако Николай Раевский был наиболее близок Пушкину.
В посвящении упоминается легенда о том, что в сражении при Гощевой в 1812 году генерала Раевского, ведущего войска в атаку, сопровождали его сыновья, в том числе 11-летний Николай. Сам генерал отрицал это.
Пьер Дени Мартен. Полтавское сражение. 1726 год{8}
«Полтава» посвящена женщине, которую биографы называют «утаенной любовью Пушкина» и с которой связано еще несколько текстов. По одной из версий, это еще одна сестра Николая Раевского-младшего — Мария (1805–1863), по мужу Волконская. В 1828–1829 годах она находилась в Сибири, куда последовала за осужденным мужем-декабристом. Возможно, слова «печальная пустыня» намекают на это. Но эта версия многими исследователями подвергается сомнению.
ЧТО БЫЛО С ЖАНРОМ ПОЭМЫ ПОСЛЕ ПУШКИНА?
Сверстники Пушкина (в том числе Баратынский) восприняли его модель поэмы. Недооцененные при жизни автора поэмы (прежде всего «Полтава») были канонизированы позднее. Лермонтов в юношеских поэмах откровенно подражает Пушкину, а в зрелый период развивает заданный им тип лироэпического повествования. При всем величии «Демона» и «Мцыри» эти поэмы укладываются в заданные Пушкиным границы. Линию «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» продолжает лермонтовская «Тамбовская казначейша». Резкий поворот делает лишь Некрасов, который в своих главных поэмах — «Кому на Руси жить хорошо» и «Мороз, Красный нос» ломает основные каноны пушкинской романтической поэмы. В первом случае он отказывается от сквозного сюжета и главного героя, превращая поэму в своего рода «репортаж» со вставными новеллами, во втором с невероятной смелостью экспериментирует с композицией и ритмом.
В XX веке этот разрыв углубляется. Поэма либо приобретает чисто лирический характер (у раннего Маяковского, у Цветаевой), либо сводится к автобиографическому повествованию («Возмездие» Блока, «Младенчество» Вячеслава Иванова, «Первое свидание» Андрея Белого), либо приобретает черты коллажа («Двенадцать» Блока, «Форель разбивает лед» Кузмина). Обращение к пушкинскому типу поэмы происходит лишь в порядке стилизации (у Бориса Садовского и молодого Набокова).
Тем не менее поэмы Пушкина остаются в русской культуре базовым, исходным образцом жанра.
