Анна Брэдстрит - Поэзия США

В теченье трех лет, никем не услышанный,
Возродить он тщился угасшую суть
Поэзии, удержать на земле «возвышенное»
В допотопном смысле. Заведомо ложный путь —

Ибо был он рожден средь диких людей,
Чуждых новшествам, пьяных наживой;
Мнил лилеи взрастить из пустых желудей;
Капаней; форель для наживки фальшивой.

«Iδμεν γάρ τοί πάνθ’, δσ’ένΐ Τροʼη»[46]
Проникло в открытый звучаниям слух;
Двигая скалы, этой порою
Крошево моря влекло его дух.

Себе в Пенелопы он выбрал Флобера,
У глухих островов все удил и удил,
Любовался Цирцеиной прядью без меры,
Не глядел на максимы о ходе светил.

Не изменяемый «ходом событий»,
Он шествовал: на́чался l’an trentiesme
De son eage[47] — ни успехов, ни прыти,
И Муз любимцем не слыл он совсем.

Век требовал запечатлеть
Его рывки и ужимки —
Тут ну́жны не мрамор, не медь,
А моментальные снимки.

Озарения — к черту прозренье твое,
И никаких выкрутасиков!
Лучше заведомое вранье,
Чем парафразы классиков.

Гипсовых формочек «требовал век»,
Реакции требовал бурной,
Шустрой прозы ждал человек,
А не вычур рифмы «скульптурной».

Цвет чайной розы у платья к чаю —
Замена муслинам косским,
Вместо пленительной лиры Сафо —
Пианола со звуком плоским.

За Дионисом шел Христос.
Состарились, ослабели
Фаллос и дух святой.
Теснит Калибан Ариэля[48].

Все на свете течет, —
Мудрый сказал Гераклит.
Но безвкусицы пламя
Дни наши испепелит.

Вся лепота христианская —
Пуста супротив Самофракии.
Гляньте, как τό γάλον[49]
Тащат торговцы всякие.

Фавнова прыть не про нас
Или святых терзания.
Вот вам для вафель пресс,
Свидетельство на обрезание.

В принципе люди равны,
Ежели нет Писистрата[50].
Мы выбираем в вожди
Плута или кастрата.

О Аполлон — владыка,
τίν’ άνδρα, τιν’ ηρώα, τʼινα υεον[51] —
Бог ли, муж ли, герой ли
Венком жестяным награжден?

Уж эти-то, во всяком случае, сражались
(а кое-кто с истинной верой)
             pro domo[52], во всяком случае.

От избытка энергии,
из любви к авантюрам,
из страха стать слабым
или слыть дезертиром,
из придуманной любви к кровопролитью,
по наитью…
Из страха, в кровопролитья внедряясь
                              с недюжинной прытью.

А кое-кто и умер, pro patria,
         без «dulce» и без «et decor» [53]…
Шли, по зрачки в аду увязнув,
в ложь стариков поверив, а потом,
изверенные, шли домой, ко лжи,
домой, к уловкам подлым,
домой, к той, старой лжи и новому стыду,
к наростам жирным вековым процентов
и к ловким должностным лгунам.

И небывалая дерзость, и небывалая мерзость,
И молодость, и благородство,
нежные лики, тела несравненные;

и небывалая стойкость души,

и небывалая слов прямота,
Иллюзий крушения в давние дни небывалые,
истерики, шепот исповедальный в траншеях,
хохот из разложившихся животов.

Погибли-то мириады,
И среди них лучшие,
За сдохшую старую суку,
За стухшую цивилизацию,

В открытой улыбке рот до ушей,
Острые взоры под крышкою гроба —

За несколько сотен изувеченных статуй,
За несколько тысяч истрепанных книг.