Владимир Корвин-Пиотровский - Поздний гость. Стихотворения и поэмы

О, небо! Уберите
Отродье это с глаз моих долой!
(Стража уводит Марцио)
Чума, чума.

Олимпио не лучше,
Такой же гусь, но начисто ощипан, —
И с этим справимся.

Уж верно, гусь,
Но гусь преступный. Как же ощипали
Вы гуся этого?

О, я всегда
Веду допросы с легким экивоком
И, главное, играю простака.
Естественно, кусаю долго ноготь,
Молчу, смотрю бесцельно в потолок,
Некстати рву ненужные бумаги —
Ну, если птица мелкая, она
В окошко так иль этак вылетает,
Хоть с небольшой острасткой, натурально, —
Но если я в преступнике замечу
Начало лихорадки, странный зуд,
Или смущенье, или просто бледность —
Конец. Я выверну его наружу.

Вы и Олимпио таким манером
Перехитрили?

Но, конечно, тоньше
И остроумней. Мой болван пыхтел,
Краснел, бледнел, то пальцами хрустел,
То воротник расстегивал. То носом
Сопел ужасно… Словом, вышло так,
Что в злобе иль отчаяньи дурак
Оплел себя подробнейшим доносом.

Великолепная удача!

Я
От радости готов был негодяя
Обнять!

Что говорить, преловко. Суд
Поистине есть лютый пес закона,
И пусть мне горы золота да дут —
Отныне я судейского не трону.

Закон — замок, судейские — ключи,
И отпереть, и запереть мы властны.

По мне — отмычки менее опасны.

Где суд молчит, там правят палачи.

Аминь. Так Марцио слегка подвесить?

Сегодня же. Обеих женщин срочно
Арестовать и содержать под стражей
До нового приказа. Я пока
Оставлю вас. Убийственное время!

Да, времечко неважное. Житья
Не стало более. Недавно воры
Напасть посмели на мои дозоры!

Дела, дела —

Беда, синьор судья.

Послушай, Марцио. Сказать по правде,
Я в запирательстве не вижу толку,
Иль мало палачи тебя терзали?
Подумай сам: улики налицо,
Олимпио, приятель твой, к тому же
Во всем сознался.

Умер он.

Пустое, —
Свидетельство осталось. Лишь профаны
Оспаривать его посмеют.

Пыткой
Его добыли.

Явная нелепость.
Олимпио увяз на первом слове,
Запутался, попал в тупик, заврался
И сгоряча в убийстве сам сознался;
Прелюбопытный казус.

Он погиб —

Тут пытка ни при чем. Скорее — некто,
Замешанный сторонкой в преступленье,
Помог бедняге с жизнью расквитаться.
Ведь он бы мог и за других сознаться?
Алхимики за грош стараться рады,
Их, что песку морского, развелось,
Так мудрено ли, если довелось
Бедняге невзначай отведать яду?
Но, к счастью, груду ценных показаний,
Записанных со тщанием писцами,
Занумерованных, подшитых к делу, —
Мы сберегли от злостных посягательств.
Итак, что знаешь ты?

Синьор Франческо
Упал с балкона и расшибся.

Кто же
Сказал тебе об этом?

Я случайно
Стоял поблизости и слышал крик,
И видел, как, стараясь на лету
Схватиться за решетку, он сорвался,
Опору отпустил и головой
О камни грохнулся.

Пустая сказка, —
С чего бы вдруг решетка обломалась?

Не знаю.

Каменщик удостоверил,
Что прутья были вделаны исправно.

Он мог и ошибиться.

Если так,
То отчего при обыске нашли
Кровавое тряпье, хотя известно,
Что кровь — лишь следствие, а не причина
Паденья. Если же наоборот —
То факт убийства ясен.

Я не лекарь
И не аптекарь.

Жалкая увертка;
Иль ты шутить со мной задумал? Ладно,
Я в свой черед еще отвечу шуткой —
Скажи, тебе велела Беатриче
Убить отца?

Синьору в первый раз
Увидел я в тюрьме.

Великий Боже,
Дай мне терпенья. Этот негодяй
Поклялся уморить судью. Довольно,
Я издевательства не потерплю
Над правосудием. Палач, в кнуты,
В кнуты его, чтоб глупое бахвальство
С него со шкурой слезло!
Беатриче
Позвать ко мне.
(Палачи уводят Марцио)
Непостижимый случай —
Здесь, кажется, нашла коса на камень;
Конечно, дело слишком очевидно,
Но честь моя задета за живое.
(Входит Беатриче)
Почтение синьоре. Вы печальны?
Вы нездоровы, может быть? Глаза
Как будто потускнели — Этот воздух
Пропитан насквозь гибельной заразой,
Он не для вас. Поверьте, день и ночь
Я одержим единственной заботой
Спасти вам жизнь.

К чему? Я в смерть не верю,
Мне новый мир таинственно открылся,
Невыразимо светлый и прекрасный.
Когда впервые каменный застенок
Я обагрила кровью, в тот же час
Из берегов своих, скупых и ржавых,
Река страданий выступила грозно
И растеклась, журча, в необозримый
Волнующийся океан любви.
В нем чье-то сердце высилось, как остров,
Омытый влагой радости. Круша,
Валы его любовно поглощали.
И вдруг пронзил меня мечом крылатым
Восторг, и поняла я, что страданье —
Лишь тень любви, остуженные брызги,
Летящие над светлой бездной Бога.
Придя в себя на краткое мгновенье,
Я ощутила на ресницах слезы,
Соленую и горькую росу,
Но тело билось в сладком содроганьи,
Летело ввысь и пело от страданья.

Самообман. Напуганная мысль,
Не видя выхода иного, бурно
По высохшему ложу устремилась.
К тому же, эта новизна событий
И потрясений — Слушайте, я прямо
Начну с конца:
Закон, конечно, строг,
Но иногда, как агнец, мне послушен;
В нем столько дыр, лазеек и отдушин,
И обходных тропинок и дорог —
Лишь пожелайте, и содею чудо,
Любой параграф выверну легко, —
Без хвастовства, в игольное ушко
Я протащу судейского верблюда.
Я стар? Но опыт обновляет силы,
Седая страсть надежна и верна;
Как жар, под сердцем тлеет седина
И, вспыхнув раз, пылает до могилы —

Слова любви на мертвом языке…
Что знаешь ты о музыке беззвучной?
Пустой предмет, бездушный и жестокий,
Ты был рожден не женщиной. Природа,
Творя тебя, должно быть, оступилась.