Антология - Поэзия Африки

Я тебя проводил до деревни, до самой границы Ночи,
И нечем мне было ответить на золотую загадку улыбки
твоей.
Короткие сумерки причудой божественной на твое
упали лицо,
С вершины холма, где искал прибежища свет, я смотрел,
как тускнеет пламя повязки на бедрах твоих
И узел волос, точно солнце, погружается в темень полей.
И вдруг вероломной пантерой древние страхи вцепились
в меня,
И не в силах был разум отбросить их прочь за дневной
горизонт.
Значит, ночь? Значит, ночь навсегда?
И прощание без «до свиданья»?
Буду плакать во мраке, уткнувшись лицом
в материнское лоно Земли,
Буду спать в тишине своих слез,
Пока надо мной не забрезжит млечный рассвет
твоих губ.

И мы окунемся, моя подруга, в волну африканского мира.
Мебель Гвинеи и Конго, тяжелая, гладкая, темных и светлых
тонов.
На стенах исконные маски, чистые, и такие далекие, и такие
живые!
Табуреты почетные для наследных гостей, для Принцев
из Верхней Страны.
Хищные запахи, циновки густой тишины,
Подушки прохлады и сумрака, мирный ропот ручья.
Слова лаконичные; песни вдали чередой, как повязки
на бедрах суданцев,
И дружелюбная лампа, твоя доброта, чтоб укачать
наваждение — обступивший нас мир,
Черный, белый и красный, ох, красный, как африканская
почва.

Не удивляйся, любимая, если напев мой мрачнеет,
Если сменил я певучий тростник на ропот калама,
Если сменил я зеленые запахи рисовых влажных полей
На галоп боевого тамтама.
Вслушайся — это угроза клокочет в божественном голосе
Предков, это гневом вдали канонада гремит.
Может быть, завтра навеки умолкнет пурпурный голос поэта.
Вот почему так спешат мои ритмы и пальцы над струнами
кровоточат.

Может быть, завтра, любимая, я упаду на тревожную землю
И глаза твои вспомню с тоской и туманный тамтам —
перестук деревенских ступок вдали.
А ты в опустившихся сумерках вспомнишь с тоскою
пылающий голос, что пел твою черную красоту.

Я сложил тебе песню, нежную, как воркование голубя
в полдень,
И тоненько мне подпевал четырехструнный калам.
Я соткал тебе песню, но ты меня не услышала.
Я цветы полевые тебе подарил, их запах загадочен, точно
глаза колдуна,
И богаче их краски, чем закаты над Сангомаром.
Я цветы полевые тебе подарил. Неужели ты дашь им
увянуть —
Ты, что часами следишь за пестрой игрой мотыльков?

— О Сестра, эти руки ночные на ве́ках моих!..
— Угадай эту музыку Тайны!
— Знаю, это не топот свирепого Буйвола,
не глухая тяжелая лапа толстокожего зверя,
И не хохот браслетов на плавных лодыжках прислужниц,
И не стук сонных пестиков в утренних ступках,
И не ритмы гудящих под невольничьим шагом дорог.

О, балафонг ее ног и молочных птиц щебетанье!
О, высокие струны кор, о, нежная музыка бедер!
Это мелодия белого верхового Верблюда, это царственный
Страуса шаг.

— Ты узнал свою Даму, ты угадал эту музыку —
Она одаряет прекрасной прозрачностью мои руки и
веки твои.
— Я только назвал имя дочери Арфанга Сига́.

Перелетные стаи дорог, путешествие к древним истокам.
Флейта черного дерева, лучистого, гладкого, ты густые туманы
пронзи моей памяти.
О певучая флейта! Туманы пронзи, покрывала на снах моей
памяти, на ее изначальном лице.
О, воспой изначального света сиянье и воспой тишину, ибо она
возвещает
Песню Встающего Солнца, гонг слоновой кости, зарю над моей
затуманенной памятью,
Возвещает рассвет над двумя близнецами-холмами, над певучим
изгибом бедра и над щекою ее.
Я сижу под спокойным навесом листвы, в запахе стад и дикого
меда.
Солнце улыбки моей! И сверкала роса на траве ее индиговых
губ.
Колибри, цветы невесомые, устилали ласкающим ворсом
несказанную прелесть ее речей.
Зимородки ныряли в ее глаза синей молнией радости,
Над струящимся рисовым полем ресницы ее трепетали ритмично
в прозрачности воздуха.
О, блаженство! Я слышу, как время поднимается в белый зенит
разукрашенных ярко небес.
Скоро застынут стада в неподвижной истоме, скоро уснет
воркование горлинок
В полдневной ленивой тени. Но должен я встать, чтобы следовать
дальше безупречной дорогою страсти.

Казаманс — великая река,
Любимая река,
Расскажи о времени,
Когда меня
еще не было,
Когда,
Величественная, ты сливалась с небом
И сроднилась с ним на века.
Ты ведь старше
самой старой старухи,
Ты ведь старше
самого старого свитка,
Месяца серп
в твоем ухе,
Казаманс — река великая!
Ты лишь моложе
молочного неба,
Ты, что нас веками сторожишь.
Расскажи о времени,
Когда меня
еще не было,
Расскажи,
река,
Расскажи!
На твоем берегу
Я еще в детстве рыбачил,
Ты куда разговорчивей
Была
тогда.
О нехитрые детства
удачи, —
Сколько ты мне
их дарила,
Река!
В лоне своем
Ты житейскую грязь
Уносила,
Ты незлобива,
Река,
Ты — народ,
Ты — сила,
Ты — мне протянутая
Рука.
Другие сидят мальчишки
Над гладью твоей
Голубой…
Ты молчишь,
Что с тобой?
Послушай, Казаманс,
В изгнании я видел
Сену
с мостами ее элегантными,
Темзу,
трущуюся о туман,
Рейн
и Рону,
Где пароходы
вместо аллигаторов.
Нет твоего богатства там
И нет твоей красы.
И сколько бы я вод других
Ни видел,
Я сын твой,
Из вод твоих
Я вышел.
Бег твой — наше дыхание.
Твоя вода — животворящий сок
Полей.
Ты в нас,
Ты с нами,
Ты новых вырастишь людей.
Они придут,
Воспоют твое имя,
Ты их богатством станешь
И сама
Воды свои, что глазом не окинешь,
Отдашь во власть
их дерзкого ума.
Народ —
он подымается,
Тот,
что ты укачивала.
Все новые,
новые волны встают…
И те,
которым ты путь указывала,
Вскроют, как устрицу,
Тайну
Твою.
Твой голос,
уходящий к горизонту,
В моем изгнанье
Ощущал я остро.
Звуки тамтама
неслись
От волн твоих желтых,
И я видел,
как ты по дну
Катаешь
Свои устрицы.
Скажи, прекрасная вода,
Скажи,
пожалуйста,
Что ты простишь нас,
когда
Мы вскроем тайны твои
Ржавые.
Их свет
откроется для нас,
Прости,
любимая
Казаманс!