самые глаза мгновенно вспыхнули изнутри мессианским огнем, и голос его загремел, перекрывая даже рев мулов и крики торговцев.
— Только через Христа и его Церковь вы спасетесь! Если вы будете слушать своих священников-еретиков, вас ждут ужасы чистилища, ибо такова участь тех из вас, кто отворачивается от святого слова Божьего!
Из складок своего плаща он извлек человеческий череп и потряс им перед лицом хозяйки, возвращавшейся с рынка. Та взвизгнула от неожиданности и выронила яйца, которые несла, на брусчатку. Дворняга с желтой спиной набросилась на эту нежданную добычу и принялась лакать разлившиеся желтки.
— Вот что вас ждет! Каждому из вас, мужчине и женщине, отмерена смерть, и вы не знаете, когда она придет. Готовы ли вы предстать перед своим Судией? Готовы ли к звуку Последней Трубы?
Едва эти слова сорвались с его уст, как грянул рог, и несколько женщин, остановившихся послушать, с криком отшатнулись. Маленький ребенок заплакал.
Ансельм не слишком вздрогнул — уловка была ему не в новинку. Он еще несколько мгновений назад заметил, как один из сообщников монаха проскользнул в неф собора, пряча под рясой трубу. Это изящное представление на одних произвело огромное впечатление, в других же вызвало лишь ярость.
Какой-то подмастерье подобрал с брусчатки свежую конскую лепешку и швырнул в монаха. Она угодила ему в живот, оставив большое желто-бурое пятно к великому веселью толпы.
Тут же из-за колонн появились несколько дюжих парней и швырнули обидчика в лоток с пирогами. Другие насмешники бросились ему на помощь, и завязалась драка.
Ансельм Беренжер покачал головой и повернулся к отцу Жорда.
— Что за мир, в котором так попирают человека Божьего.
— Таковы уж времена.
— Воистину, отец.
Отец Симон Жорда сунул руки в широкие рукава своей сутаны, чтобы хоть немного их согреть. Он с трудом пытался завершить их деловой разговор. Ансельм понимал, как это непросто — выражать одновременно и сочувствие, и деловой интерес. Ему было жаль монаха; он не сомневался, что это приор настоял на обсуждении дел так скоро после гибели Пейре.
Он еще раз поблагодарил священника за соболезнования и согласился, что такой прекрасный юноша, должно быть, в эту самую минуту вкушает на небесах плоды своей добродетели. Затем он заверил его, что, не считая небольшой задержки, пока гильдия найдет ему подмастерья с такими же способностями, работа пойдет полным ходом. По расчетам Ансельма, они закончат к следующей осени и смогут, как и планировалось, приступить к новым работам в Сен-Сернен.
Симон уже собрался было вернуться к своим обязанностям, но помедлил, почувствовав по поведению каменотеса, что у того на уме что-то еще.
— Что-то не так, каменотес? — спросил он.
Ансельм не знал, как начать. Он ловко управлялся с камнем, но рядом с женой или священником и сам чувствовал себя каменным изваянием.
«Ну и видок у него», — подумал Симон. И все же этот гигант каким-то образом умудрился стать похожим на ребенка, которого вот-вот отчитает отец за какой-то проступок.
— Отец, — пробормотал Ансельм в бороду, — тут такое дело… не могли бы вы оказать мне одну услугу.
— Если это в моей власти, — ответил Симон, подумав, что тот, возможно, просит особого отпущения какого-нибудь греха. Некоторые нечистые на руку священники отказывали в отпущении тех грехов, что тяжелее всего лежали на совести кающегося, чтобы вымогать плату за прощение. Священник мог запросить у крестьянина два-три соля за прелюбодеяние, а с такого, как Ансельм, который мог себе это позволить, — двадцать или тридцать.
Он презирал подобные обычаи. Он не отказал бы в Божьей благодати никому, кто искренне раскаивался.
— Это насчет моей дочери, — сказал он, и у Симона замерло сердце.
— Вашей дочери?
— Ее зовут Фабриция. Она хорошая дочь, добродетельная, и любит Церковь.
— О, если бы все были так благословенны. Что же с ней такое, что вы хотите обсудить со мной?
— Боюсь, она любит Церковь даже слишком сильно.
Симон напряг слух, пытаясь расслышать его сквозь стук зубил о камень — это работали люди вокруг них.
— Разве можно любить нашу Церковь слишком сильно, Ансельм?
— Отец, вы меня знаете, я человек простой, в таких вещах не разбираюсь. Умения, которыми Бог счел нужным меня наделить, я по мере сил использую во служение Церкви. Но есть вещи…
— Что вы от меня хотите, Ансельм?
— Она изъявила желание принять обет и жить по Уставу, стать монахиней. И хотя я знаю, что служить Богу таким образом — великая добродетель, она моя единственная дочь, и я хочу отговорить ее от этого. Я верю, что она сможет лучше служить Богу, будучи хорошей женой и матерью. Вы поговорите с ней, отец?
— Вы хотите, чтобы я убедил ее не делать этого?
— Да.
— Это совершенно невозможно, — сказал Симон и отвернулся, чтобы Ансельм не увидел, как кровь заливает ему щеки. Но он не мог уйти быстро из-за разбросанных у него под ногами каменных глыб, а Ансельм не собирался так легко сдаваться.
— Отец, хоть она всего лишь дочь, я люблю ее всей душой!
— Ваша душа — для любви к Богу.
— Она мой единственный ребенок. Бог не счел нужным благословить наш союз большим числом детей. Я надеялся, что когда-нибудь у меня будет внук, которому я смогу передать те немногие скромные умения, что у меня есть… если бы вы только поговорили с ней, отец.
— Нет лучшего предназначения в жизни, чем вверить ее Богу.
— Но, отец, она всего лишь девушка, и у нее хорошие шансы выйти замуж…
Симон резко обернулся к нему, намереваясь отчитать за назойливость. Но вид этого исполина, дошедшего до заламывания рук, остановил его. «Если бы этот несчастный только знал, что у меня на сердце! Пути Лукавого поистине коварны, — подумал он. — А может, Бог послал мне это испытание. Он хочет, чтобы в этот миг я одолел дьявольскую силу, победил его так же уверенно, как Господь одолел его искушения в пустыне».
— Прошу, поговорите с ней, отец. Будь у меня сын, это был бы дар, который я мог бы отдать Богу, зная его ценность. Но дочь… право, эта жертва только ее одной, и я не верю, что она понимает всю ее тяжесть. Убедите ее, ради меня?
Симон не мог найти слов. Он подобрал подол своей сутаны, перешагнул через большую мраморную глыбу и поспешил прочь.
«Почему
