у его ног, я бы сказала: да, пусть пьет лучшие вина и носит тончайшие шелка. Все, что ему угодно, лишь бы ко мне вернулся мой отец. Какой толк в мести, если ты теряешь все, что любишь?
— Я отказался от всего, что делало меня рыцарем. Если я откажусь еще и от своей чести, боюсь, ничего не останется.
— Если ничего не останется, тогда начни сначала, стань тем, кем никогда не был.
— Я рыцарь. Я не умею быть кем-то другим. Это единственный путь. Ты никогда не найдешь покоя в мире, в котором я живу.
— Тогда я должна проститься с вами и пожелать удачи, сеньор. Знайте, что я буду любить вас до последнего вздоха и надеяться, что вы никогда не пожалеете о том, что собираетесь сделать.
Она отвернулась к стене. Филипп помедлил, затем повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь кельи.
*
На булыжниках лежал ледяной налет, и холод был таким глубоким, что было больно дышать. Он навьючил мула. Бернадетта смотрела, как он затягивает ремни.
— Что вы планируете делать? — спросила она.
— Я направлюсь в Кабаре. Солдаты Тренкавеля все еще держатся там, и они мне помогут.
— Так вы планируете отомстить?
— Как мне указала Фабриция, в одиночку я этого сделать не смогу.
— Откуда вы знаете, что они не зарежут вас на месте?
Филипп полез в свою тунику и достал знамя Тренкавелей.
— Я покажу им это. Кроме того, там будут солдаты из Монтайе, которые меня помнят.
— Она говорит, что не хочет, чтобы вы уходили.
— Но как вы и сказали мне, сестра, если я возьму ее с собой, она никогда не найдет покоя. Я — человек войны. Она попросила бы меня отказаться от мести человеку, который пытал моего оруженосца, а зная это, и я бы никогда не нашел покоя. Вы правы, ничего не поделаешь.
— Да, я считаю, что ей лучше остаться здесь. Мир — не место для такой души, как ее.
Он взял поводья осла. Аббатиса преградила ему путь.
— Не возвращайтесь в Монтайе, ради вашей же души. Насилие никогда не принесет вам покоя.
— Вы прячетесь здесь от мира. Легче быть милосердной, когда мир не с тобой.
— Неужели вы не сложите меч и не предадитесь молитвам?
— Молитвы не защитят ни вас, ни меня от тех, кто хочет нас уничтожить. Когда мы склоняем головы, их просто легче отрубить.
— И если вы будете жить так, как живет ваш враг, однажды вы не сможете отличить его от себя.
— Спасибо за вашу доброту. Это правда, я не согласен со многим, что вы говорите, но хотел бы быть больше похожим на вас. Позаботьтесь о ней ради меня. — Он прошел мимо нее, но задержался у двери конюшни. — Как вы думаете… эти раны, что были у нее на руках и ногах… вы их видели?
— Конечно. Они были постоянным испытанием для нее, когда она была послушницей, и несколько раз я видела их без повязок.
— И что вы думали? Они были настоящими — или она одержима каким-то безумием?
Бернадетта вздохнула.
— Я искренне верю, что Фабриция — добрая душа, настолько чистая от греха, насколько это возможно для смертной женщины. Но я не могу в это поверить, Филипп, как бы мне ни хотелось. Она не такая, как вы или я, но это не делает ее святой.
Филипп кивнул и повел мула через клуатр к открытым воротам.
CIX
«Посмотри на этот сброд», — подумал Мартин Наваррский. Когда-то они были добрыми воинами. Теперь похожи на бродяг. Крозатс отобрали у них доспехи и оружие в Монтайе, и на следующий день половина людей разбежалась, направившись в низины или обратно в Каталонию.
Незадолго до того они напали в лесу на патруль крестоносцев — шестерых хорошо вооруженных воинов, — сами имея из оружия лишь дубины да голые руки. То был акт отчаяния, и в тот день полегло большинство из его оставшихся людей. Но они победили. Забрали оружие крестоносцев и съели их лошадей.
Однако зима оставила их голодными и бездомными, и теперь у него осталось всего семеро бойцов. Придется ждать до весны, чтобы снова наняться на службу — к крозатс или к катарам. А до тех пор нужно было как-то выживать.
Они притаились на опушке, наблюдая за дымом, что поднимался от зала капитула в монастыре.
— Там и переждем, пока снег не сойдет, — сказал Мартин.
— Бабы и жратва, — протянул один из них. — Давненько я ни того, ни другого не видел.
— Они нас заметят, — возразил другой.
— Могли бы мы им еще в День всех усопших отправить длинное послание на пергаменте, изложив наши планы, — сказал Мартин. — Ничего бы это не изменило. Они ничего не смогут сделать, чтобы нас остановить. Всего лишь кучка баб.
— Там стена.
— Достаточно высокая, чтобы удержать волков и злых гномов, — сказал Мартин, и остальные рассмеялись. — Хуан здесь самый высокий. Он перемахнет через нее и откроет нам ворота.
Они двинулись через снег. Все воины были католиками, и некоторые нервничали из-за грабежа монастыря. Но Мартин все еще был их командиром, и он завел их так далеко. К тому же они были повязаны. Пути назад не было.
*
Дыхание застывало в воздухе. Он шел медленно, склонив голову под ветром, снова и снова прокручивая в голове разговор с Фабрицией.
«Если вы уедете отсюда, сеньор, я вас больше никогда не увижу. Мы оба это знаем. Они вас убьют. Помните молитву, что вы произнесли, чтобы мы были вместе? Что ж, Бог явил вам чудо, Он ответил вам. Но Он назначил цену за свой дар, и цена эта — ваш отказ от мести».
Что-то привлекло его внимание, сверкнув на обледеневшей ветке пихты. Это был крест, который он сорвал с ее шеи, когда снимал с дерева. То самое место, где Жиль ее распял.
Он должен был затеряться, быть погребенным под сугробом. Но каким-то образом он запутался здесь, в ветвях. Он протянул руку и сорвал его. «Чего ты от меня хочешь? — подумал он. — Я и впрямь не могу постичь твоего замысла».
«Вы однажды сказали мне, что когда я возлагала руки на людей, это давало им надежду. Вы сказали, дело не
