холодное лицо и подумала о том красивом возлюбленном, которым он когда-то был, о счастливых днях давнего прошлого, и ее охватило горе — не столько по нему, поняла она, сколько по утраченному идеалу и от осознания того, что дочь лишилась всего, что могла дать ей так долго отвергаемая поддержка отца.
Вскоре после этого умерла Клара. Несколько недель перед концом она лежала в постели в Монплезире, и, хотя была совершенно слепа, кричала, что видит Кёнигсмарка в изножье кровати. Лицо его было бледным, одежда — в пятнах крови, и он называл ее «Убийцей».
Она должна рассказать все, кричала она. Она должна поведать историю той ночи, ибо именно к этому призывал ее призрак Кёнигсмарка.
Так она поведала свою историю — о ненависти и ревности, о жестокой мести, ничего не утаив; и те, кто собрался у ее ложа, запомнили это, а некоторые записали, дабы тайна того, что случилось в ночь исчезновения Кёнигсмарка, была наконец раскрыта.
Так умерла Клара.
«Сплошные смерти да свадьбы», — думала София Доротея. Так казалось потому, что, когда каждый день похож на другой, дни тянутся долго, а годы пролетают мгновенно.
Именно мать принесла весть о том, что ее сын Георг Август женился на Каролине Ансбахской, а Кронпринц Пруссии Фридрих влюбился в малышку Софию Доротею, и хотя его отец не одобрял этот брак, Фридрих был твердо намерен добиться своего.
— Блестящие партии, обе, — сказала герцогиня Целльская.
Через двадцать лет после ночи убийства Кёнигсмарка умерла герцогиня София, так и не исполнив своего заветного желания. Она говорила, что готова умереть, но лишь в сане Королевы Англии. Все последние годы жизни она жадно следила за вестями из Англии; читала о болезни королевы Анны; сидела в Херренхаузене, надеясь, что каждый гонец, прибывающий в замок, несет новости с туманного Альбиона.
Но вместо этого пришла смерть; а два месяца спустя умерла сама королева Анна, и Георг Людвиг Ганноверский стал Георгом I Английским.
Теперь она, София Доротея, была Королевой Англии, но оставалась узницей Альдена.
Последние годы скрасила дочь, которая писала ей и непременно навестила бы, если бы ей позволили. Было утешительно знать, что дети помнят о ней; а сама она теперь старела.
Величайшей трагедией тех лет стала смерть ее матери, и сама София Доротея прожила лишь на три года дольше.
Туманным ноябрьским днем 1726 года она слегла, и в бреду говорила о прошлом.
Ей казалось, что ей шестнадцать, что сегодня ее день рождения и что ее, как ребенка в страшной сказке, приносят в жертву чудовищу.
Ее волосы, теперь тронутые сединой, рассыпались по плечам; взгляд был диким.
— Нет, — кричала она. — Не отдавайте меня ему. Он убьет меня. Он уничтожит меня…
Затем она начала жалобно рыдать.
— Георг Людвиг, — кричала она. — Как ты посмел обречь меня на это! Ты никогда не забудешь… даже когда меня не станет.
Стоявшие у ее кровати содрогнулись. Проклятия умирающей женщины следовало бояться.
Затем речь ее снова стала бессвязной, она звала мать, Конфидантку, своего дражайшего Филиппа, своих малюток…
Туман с болот вползал во дворец, словно серый призрак, словно сама смерть.
Она откинулась на подушки в комнате, которая была ее тюрьмой более тридцати лет; когда она прибыла сюда, она была молода, а теперь стала шестидесятилетней старухой.
«Загубленная жизнь», — говорили те, кто стоял у ее ложа. Бедная, жестоко обиженная госпожа.
В деревне Альден начали бить колокола, и люди открыто плакали и рассказывали своим детям, как, бывало, она разъезжала по округе — черные волосы струятся по плечам, бриллианты сверкают в них и на шее — сказочная принцесса-узница Альдена, которая на самом деле была не только Герцогиней Ганновера, но и Королевой Англии.
