тебе говорила? Почему ты меня не слушал?
Ансельм перехватил ее руки и посмотрел на Фабрицию.
— Это правда? Он тебя обесчестил?
Она не могла вымолвить ни слова; у Элионоры такой помехи не было.
— Ты говорил, он хороший человек! Нет хороших людей, уж точно не в Церкви!
Ансельм схватил свое шило и направился к двери.
— Я убью этого ублюдка, — сказал он, но тут же обе женщины повисли на нем, каждая на одной руке.
— Нет! — закричала на него Элионора. — Подумай о нас! Что мы будем делать без кормильца? Ты подумал об этом? Убей священника, и нас не пощадят!
Ансельм помедлил, позволил им втащить себя обратно в дом. Он знал, что Элионора права. Они ничего не могли сделать, не против Церкви.
Они приняли решение в тот же день. Он обсуждал это с женой весь долгий день, и они пришли к выводу, что другого выбора нет. Симон, должно быть, убедил приора, который убедил епископа, а раз епископ против него, он не найдет работы ни в одной церкви Тулузы.
— Мы отправимся на юг, в Альбижуа, — сказал он жене. — Там им нет дела до епископа. Начнем все сначала. — Он посмотрел на Фабрицию, сдерживая ярость и жалость. Он бы с удовольствием раздавил череп священника, как орех. — Почему она нам не сказала? — спросил он жену.
— Она пыталась тебя защитить, — ответила она, и он сразу понял, что она права.
— Уедем в конце недели, — сказал он. — Этот вонючий город. Может, если мы уедем достаточно далеко на юг, то найдем немного покоя. Надеюсь, этот ублюдок сгниет в аду.
XVI
Верси.
Пробили колокола к ноне, а он все не возвращался, и Рено поскакал в деревню его искать. Он нашел коня сеньора, щипавшего траву у церкви.
Он вошел. В ризнице горел свет. Он дал глазам мгновение привыкнуть к темноте, а затем спустился по узким ступеням в склеп; его сапоги гулко отдавались на каменных плитах.
Филипп зажег свечу у ее усыпальницы и, завернувшись в свой плащ из кроличьего меха, свернулся калачиком на ее гробнице. Его дыхание замерзало в воздухе. Здесь было тесно от смерти — в этом подвале хоронили всех членов баронской семьи на протяжении пяти поколений, и места для новых почти не осталось.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Рено.
— Прощаюсь.
— Ты замерзнешь насмерть.
— Мне все равно.
— Смерть — ложный друг, мой сеньор. Она заставляет забыть о долге перед теми, кто еще жив и на вас полагается.
Филипп провел пальцем в перчатке по грубому камню гробницы.
— Она, должно быть, страдала перед смертью. Я никогда не понимал, почему смерть так долго делает свою работу. Особенно с теми, кто сам не жесток. Она заслуживала лучшего.
— Да. Заслуживала.
— У меня был друг в Утремере. Он был южанином, из Лангедока. Хороший человек. Однажды я видел, как он сбил с ног какого-то негодяя за то, что тот издевался над лошадью. И дважды он спасал мне жизнь. Он был благочестив, регулярно ходил к причастию и никогда никому не причинял вреда. Но смерть его была невообразимой. В стычке он получил ранение в живот и умер неделю спустя, все еще воя от боли. Он заслуживал более легкой участи. А другие, они носили крест, даже когда насиловали женщин, получали величайшее удовольствие, пытая своих пленников, и эти люди пережили наши войны в добром здравии и хорошем настроении. Признаюсь, я не понимаю путей Господних и жизни, которую Он нам дал.
— И все же мы здесь, и мы должны делать все, что в наших силах.
Филипп рассмеялся. Вернее, это был скорее лай — от удивления, а может, он просто смутился, что так откровенно говорил со своим оруженосцем. Он сел.
— Да, ты прав. Мы должны исполнять свой долг. И все же… — Он провел пальцем по высеченному на камне ее имени. — Иногда, если забрать из мира одного-единственного человека, он вдруг становится пустым.
— Она оставила вам кое-что на память о себе.
— Этот мой выродок отнял у меня ее жизнь.
— Уверен, он не хотел оставаться без матери. В этом горе он так же обижен, как и вы. А что ваша добрая жена на небесах, да упокоит Господь ее душу? Разве она хотела бы, чтобы вы его бросили?
Филипп медленно, неохотно сел и хлопнул его по плечу.
— Как ты стал таким мудрым, когда тебе всего восемнадцать лет от роду? Ты прав. Хватит. Покажи мне моего сына.
*
У кормилицы, державшей его, было доброе лицо, и она, казалось, неохотно его отпускала. Ему было уже почти полгода, сосунок, который дрыгал ногами, улыбался и жевал свой кулак, как голодный дровосек. Увидев Филиппа, он одарил его беззубой ухмылкой.
Филипп вошел в комнату, готовый встретить врага, убившего его жену, но этот единственный жест оставил его нагим и безоружным.
— Но он же совершенен, — сказал он Рено, словно ребенка ему вручили по ошибке.
— Он славный мальчик. У него черные кудри, как у вас.
— Но у него глаза матери. Видишь, Рено, они точно такие же. Словно она смотрит на меня.
— Он процветает. Посмотрите на него. Однажды он станет таким же гигантом, как вы.
— Я чувствую ее в нем.
— Ему нужно имя, мой сеньор.
Филипп повернулся к кормилице.
— Каким именем вы его сейчас зовете?
Она опустила голову.
— Просто petit m’sieur[4], мой сеньор.
— Разве его не благословил священник?
— Когда он родился. Священник назвал его Филиппом, в вашу честь.
— Нет, я не хочу, чтобы он был похож на меня. Филиппы этого мира развязывают войны, когда должны заключать мир. Мы назовем его Рено и будем надеяться, что он вырастет таким же прекрасным молодым человеком, как мой юный оруженосец. — Щеки Рено вспыхнули бронзой, ошеломленного такой честью. Филипп передал ребенка обратно кормилице. — Я подвел их, обоих. Я уехал, когда должен был остаться. Я больше никогда этого не допущу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
XVII
Сен-Ибар, Страна Ок
весна, 1209 год
В тот час, когда солнце скрывалось за горами, наступало время, когда свет был самым совершенным. Фабриции казалось, что она может протянуть руку и коснуться
