Атанарих — лишь марионетки в какой-то более крупной стратегии. Мятежники, те быстрые отряды, что так эффективно выманили наши вексилляции и ослабили границы, чтобы у нас не осталось иного выбора, кроме как принять Фритигерна в империю, — он кивнул. — Мы ищем их лидера.
Кводрат и Авит переглянулись, широко раскрыв глаза.
— Их лидера?
Галл всмотрелся в пламя свечи.
— Они называют его… Змей. Он срежиссировал все это, и все же, — он сделал паузу, криво усмехнувшись, — по нашим сведениям, он мертвец, убитый много лет назад во время неудачного обмена заложниками. И все же его тень, похоже, командует верностью мятежников, помогает гуннам и подстрекает их.
— Мертвец… — ответил Авит после долгого молчания; лоб его прорезали морщины. Затем он посмотрел на Галла. — Вы уверены, господин?
— Авит?
Лицо Авита стало серьезным, и ему потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями.
— Человек может стать тенью, если ему это выгодно, господин, — голос опциона слегка дрогнул, и он бросил украдкой взгляд на собравшихся за столом, — если его имя запятнано или жизнь в опасности. Или, возможно, если это на руку его амбициям? И если достаточно людей, ищущих человека, поверят, что он тень, то они потеряют желание его искать.
Паво нахмурился. Маленький римлянин редко выказывал такую склонность к самоанализу. Что-то тревожило Авита, это было ясно. И все же опцион высказал дельную мысль.
— Верно, — задумчиво произнес Зосима, — человека убить можно, а тень — нет.
Паво обвел взглядом стол; все замолчали, словно упоминание этого призрака наложило на них заклятие. Он смотрел на каменные плиты пола, ища ответ, то единственное звено, что свяжет все воедино: таинственных готских мятежников, орды гуннов, приход народа Фритигерна. Разум его кипел, но не выдавал ничего. Даже Галл разглядывал свои ладони, словно отчаянно пытаясь прочесть ответ на них.
Сальвиан нарушил молчание.
— В свое время я ходил в походы с мудрецами, остроумными и проницательными; я маршировал с солдатами, чьи сердца подобны львиным, забывшими, что значит страх. За те считанные драгоценные недели, что я провел в обществе людей этого легиона, я точно знаю: вы сочетаете в себе и то, и другое. — Он откинулся назад, подальше от свечи, хлопнув ладонями по краю стола. — Не дадим этому Змею победить нас еще до того, как мы скрестим с ним мечи, будь он тенью или кем-то иным.
Кожу Паво покалывало от гордости при этих словах, и он видел, как другие ветераны выпрямились, расправили плечи и сжали челюсти.
— Посол прав, — добавил Галл. — Нам остается лишь сохранять бдительность. Ответ скрыт где-то в тумане. И пока он там, мы найдем…
Его слова затихли, когда решительные шаги гулко прозвучали на подходе к принципии. Все напряглись, ожидая появления Лупицина.
С ледяным порывом ветра и вихрем свежих снежинок дверь распахнулась. Но на пороге стоял юдекс Фритигерн в сопровождении воина, чьи серебряные волосы развевались на ветру, хлеща по лицу. Фритигерн был одет в коричневую тунику и зеленые шерстяные штаны. На нем не было ни доспехов, ни оружия; рыжие локоны обрамляли перекошенное лицо.
— Где комес?
Галл встал.
— Я — трибун Галл; я буду говорить от имени комеса Лупицина, пока он не вернется к исполнению обязанностей.
— Тогда, быть может, вы объясните, что там происходит? — Фритигерн ткнул пальцем в сторону равнины. — Один из моих людей избит, женщина изнасилована, а ее дети пропали; она утверждает, что их забрали римляне. — Фритигерн замолчал, делая глубокий вдох и глядя Галлу в глаза. — Мы пришли сюда как союзники в поисках убежища, а с нами обращаются как с пленными.
— Садитесь, юдекс Фритигерн. Мы обсудим это в первую очередь. Феликс, распорядись, чтобы нам принесли хлеба и кувшин вина.
Феликс кивнул и метнулся наружу. Фритигерн сел, в то время как сопровождавший его воин скользнул в тени у двери.
— Я не ел со вчерашнего рассвета, трибун. Мой живот ревет, а ноги дрожат. Но мне плевать на еду, пока мой народ там, снаружи, живет лишь тем зерном, что смог перенести через реку. Запасы уже на исходе. Когда они закончатся, — он подался вперед, и на его обветренном лице проступила боль, — я потеряю контроль над ними. Это не угроза, трибун, это просто реальность. Мятежи свирепствовали последние месяцы. Целые деревни были разграблены этими бунтовщиками еще с лета. Из-за моей неспособности обуздать их жажда перемен прилипла к мыслям моего народа, словно чума. У меня нет средств, чтобы следить за порядком среди моих людей в их нынешнем состоянии, и все же я слышу шепотки, что некоторые из тех самых мятежников находятся среди нас. Слухи и контрслухи плодятся повсюду!
Галл помолчал мгновение, затем сказал:
— Некоторые из этих слухов могут иметь под собой больше оснований, чем вы думаете, юдекс. Что вам известно о Змее?
Лоб Фритигерна прорезали морщины.
— До последних нескольких недель я не слышал этого имени очень, очень давно. Я знаю лишь сказки о его жестокости, которые рассказывали мне и моим братьям, когда мы были мальчишками. Человек, одержимый идеей объединить готские племена и повести их на войну.
— И он мертв, я полагаю? — продолжил Галл.
— Давно мертв, трибун. И готским племенам от этого только лучше.
— Вы уверены, что он мертв? — спросил Галл. — Что, если я скажу вам, что мятежники, с которыми мы вступили в бой, сражались под его знаменем?
Фритигерн вскинул бровь.
— Чушь! Какой у них мотив — сражаться за мертвеца?
Галл махнул рукой в сторону двери принципии, в направлении равнины и готской орды.
— Возможно, тот же мотив, что был когда-то у самого Змея. Объединить племена и пойти на империю.
Фритигерн посмотрел на дверь, и на мгновение Паво показалось, что глаза юдекса расширились, пока он обдумывал эту возможность. Затем, в мгновение ока, лицо Фритигерна исказилось в гримасе, он резко повернулся к Галлу и ударил кулаком по столу.
— Намекать, что мой народ причастен к вторжению, — значит ступать на опасную почву, трибун.
Напряжение в воздухе нарастало, пока Сальвиан не подался вперед.
— Эти разговоры не решат наших насущных проблем. Возможно, если мы начнем с инвентаризации запасов зерна и скота, которые есть у каждой стороны, то сможем составить план… скажем, стратегию нормирования?
Казалось, Фритигерн балансировал на грани согласия. Наконец его плечи чуть опустились, и он
