перед изваянием Марии. Алая кровь брызнула на стены, на фигуру Пресвятой Девы. Бернардинец сделал последнее, отчаянное усилие, хотел навалиться на кошель всем телом, но Сысун схватил его за длинные седые волосы, рванул голову вверх, а затем со свистом ударил саблей.
Плач и крики детей оборвались в одно мгновение. Удар был так силен, что Сысун разрубил шею монаха и заодно — изваяние Богоматери. Голова бернардинца с грохотом упала на доски, с глухим стуком прокатилась по полу и замерла в углу. Веки еще шевельнулись, дрогнули и застыли. Кровь стекала по опрокинутым свечам, по четкам, по Библии и по изувеченному, безголовому изваянию Марии.
С победными криками Сысун и Морозовицкий бросились к кошелю, схватили его и принялись вырывать друг у друга из рук. Ткань тут же лопнула, и из холщового мешочка посыпались монеты. Но это были не талеры, не дукаты и не червонцы. Это были обычные, простые медяки, ломаные и обрезные третьяки, денарии, шеляги и гроши, среди которых лишь изредка блеснет орт или шостак[14].
Тарас в ужасе смотрел, как панове-молодцы сгребают измазанные в крови медяки. Как младший Горылко поднял отрубленный палец монаха и, помогая себе зубами, сорвал с него гербовый перстень. Морозовицкий отрывал доски от пола, рубил стены, переворачивал утварь. А Олесь тем временем стянул с мертвого тела бернардинца его рыцарский пояс.
Сысун поднялся с колен, ссыпал в свой кошель окровавленные гроши, а потом взглянул на отрубленную голову монаха и сплюнул.
— Поджечь двор! — заорал он во все горло. — Спалите это волчье гнездо!
Морозовицкий схватил смоляную лучину, торчавшую у двери. Быстро поднес ее к скатертям и тканям у безголовой фигуры Марии. Пламя взметнулось вверх, перекинулось на стену.
— Поджигай! Подкладывай огня! — ревел Олесь. — Спалим двор дотла!
Дети уже не плакали. Сбившись в кучу в углу, они недвижными взглядами смотрели на то, что творилось посреди светлицы — должно быть, потому, что за время войны на Украине они видели вещи и похуже. Смерть родителей, братьев и сестер, пытки, резню, неволю, страх, разрушение. Тарас быстро очнулся. Он бросился к ним, обнял малюток, подтолкнул к двери, что вела в сени.
— Бегите! — крикнул он. — Бегите со мной!
***
Тарас поднял крест и вонзил его в мягкую, размокшую от дождя землю. Он отдал долг; вернул хотя бы малую часть того, чем был обязан брату Михаилу. Казак преклонил колени, перекрестился, прочел молитву.
— Что ж вы теперь делать будете, детки?
— Помрем, — тихо ответил однорукий мальчик. Он все так же прижимал к себе плачущую девочку. — Здесь или на большаке — разницы никакой, пане.
Тарас подошел к коню, вытащил из переметных сум мешок сухарей и положил у ног детей.
— Берите, — буркнул он. — Хватит вам надолго. Что еще я могу для вас сделать?
Мальчик подошел к Тарасу. Единственной рукой, что у него осталась, он протянул молодцу небольшую, двадцатичетырехструнную бандуру. Казак взял ее, провел рукой по деке. Ему достаточно было коснуться струн, чтобы понять — инструмент отменного качества. Его корпус, вырезанный из цельного куска ели, заканчивался тонким, чуть изогнутым грифом. Бандура была легка, как степной ветер, и стоило ему лишь тронуть струны, как она зарыдала жемчужной росой звуков.
— Я уже не сыграю, — сказал мальчик и показал на правый, пустой рукав рубахи. — Но вы ее возьмите. В струнах бандуры — душа Украины. Я нашел ее под курганом, где лежат давно погибшие рыцари. Может, вы… как сыграете на ней, успокоите сердца мятущиеся. Я не сумел, когда пришли к нам ляхи… и обидели меня… А будь у меня обе руки, сыграл бы я на этой лире и панам, сыграл бы и ляхам, и иезуитам. Королевичам, попам, хлопам и казакам. Сыграл бы им, чтобы они уснули, в сон вечный погрузились. Ибо покуда они на Украине, не будет здесь мира Божьего. Ты спрашивал, что можешь для нас сделать. Так скажу я тебе, пане-казак: иди и играй. Вспомни нас и брата Михаила, что был нам лучше отца. Вспомни его могилу и то, что ты здесь видел. И играй.
— Не могу я принять бандуру, — сказал казак. — Она золотых десять стоит. Продайте ее лучше. На хлеб себе добудете.
Мальчик покачал головой.
— Богородица велела, — выдохнул он, — отдать вам лиру. Возьмите ее и идите за голосом сердца.
Тарас вздрогнул.
— Если так, если это она вам велела, то я буду играть. И помнить о вас. Слава Богу.
— Слава…
Тарас сел на коня, двинулся вслед за Сысуном и казаками, но еще раз обернулся, чтобы взглянуть на горстку детей, стоявших под дождем и серой хмарью над могилой своего заступника, у развалин сожженного двора.
— Не езжай с ними, — сказал мальчик.
— Должен, — ответил Тарас. — Прощайте!
***
Уже в овраге он догнал Сысуна, Олеся и остальных казаков. Ехали молча. Лица молодцев были хмурыми, осунувшимися. Набег, который должен был принести славу и богатство, дал им лишь горстку жалких шелягов, потому что во дворе, вместо богатого шляхтича, они нашли одинокого монаха и толпу изувеченных детей. Сысун ошибся впервые. А это могло означать, что от него отвернулась казацкая фортуна, которая, по правде говоря, бывала дамой весьма капризной. Иногда она вела к булаве и почестям, но куда чаще — к смерти от сабли, на колу, на виселице или к долгому угасанию в степи. Быть может, эта неудача означала, что Тарасу следовало искать себе компанию познатнее, в которой легче было найти и ратные подвиги, и достойную добычу.
Внезапно ехавший впереди Морозовицкий остановился, а затем соскочил с бахмата, увидев следы, отпечатавшиеся в размокшей земле.
— Кони, — сказал он. — Дюжина вооруженных, а то и больше.
Морозовицкий наклонился над следом, потрогал оттиски и наконец выпрямился, нахмурив лоб.
— Ляхи. Копыта хорошо подкованы. Лучше, чем у наших бахматов.
— Давно прошли?
— Утром, когда мы двор жгли.
— Чума на их головы!
— Верно, дым увидели.
— Они знают о нас! — простонал Олесь.
— Не надо было двор палить, — буркнул Тарас.
— Молчи! — шикнул Сысун. — Уносим ноги!
Они огляделись, но лес был тих и спокоен.
— По коням.
Они поехали рысью. Таинственные следы уходили от ручья в сторону леса. Видно было, что ляхи не пошли дальше по оврагу, а свернули с тракта и
