– Говорил я уже тебе, отче, и Юрию скажу: Бог нам заповедал не только избегать людей порочных, но и отвергать их. Если же, учил Он, правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя. Разве глаз разумел Христос в этой заповеди? Нет, разумел он друзей, близких к нам и сделавшихся как бы нашими членами, повелевая не дорожить их дружбою, чтобы безопаснее соделывать собственное спасение. И сказано: станем избегать таких людей, хотя бы, – Вячеслав поднял палец, призывая к особенному вниманию, – хотя бы это были жены, друзья и кто бы то ни было. Ибо не столько вреда причиняют дикие звери, сколько порочные люди! А где жены, там равно и мужья!
– Никогда и никого из согрешивших не должно презирать! – сурово ответил епископ, который не мог спорить со словами Господа и Иоанна Златоуста. – Но разве, упав, не встают, говорит пророк, и, совратившись с пути, не возвращаются? Жизнь князя Юрия всем нам известна. – Он повел концом посоха вокруг, и все в гриднице закивали. – Нельзя сказать, будто Юрий безгрешен и праведен! И я при тебе, Вячеслав, и при дочери твоей скажу ему: не для того пришла к тебе жена, оставила отца, и мать, и весь дом, чтобы подвергаться оскорблению, чтобы ты принимал вместо нее низкую служанку, чтобы делал ей много неприятностей; ты взял в ней спутницу, подругу жизни, свободную и равночестную. Если ты истратишь приданое, то отвечаешь перед тестем, а если потратишь целомудрие, то дашь отчет Богу, который установил брак и вручил тебе жену!
Он погрозил Юрию своим посохом, как бы напоминая ему о грядущем Божьем суде. Тот слушал епископа тихо, скромно, опустив глаза и с самым покаянным видом. Он не спорил с обвинениями, не оправдывался, а только всем своим обликом взывал о снисхождении. Он и впрямь сознавал свои грехи, но вместе с тем имел крепчайший щит: обязанность милосердия, которая лежала на всех его нынешних неприятелях.
– Но ни для кого из кающихся не закрыто милосердие Божье! – продолжал епископ. – Увидел, говорит пророк, Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел[18]. Покайся, князь Юрий, и от твоего дома Бог отведет разорение!
– Помилосердствуй, Вячеслав Владимирович! – Юрий поднял глаза на тестя, потом посмотрел на Прямиславу и даже протянул к ней руки: – Помилосердствуй, Вячеславна! Помните, люди добрые, как женили нас! – Он обвел глазами гридницу, всех призывая в свидетели. – Княжна была как цветочек нераспущенный, девочка на одиннадцатом году. А я уже овдовел тогда, мне четвертый десяток на половину перевалил. Ведь и Златоуст учил женить сына, чтобы не впал в блуд, а я, оберегая юность и невинность жены моей, как же мог со страстями бороться? Страсти суть тираны, и попал я, Божьим попущением, в дьявольские лапы! Слаб человек, а грех силен, и кто из вас, люди добрые, никогда того не испытал, пусть отвернется и не смотрит на меня!
Но никто не отвернулся: то ли все на себе испытали силу греховных побуждений, то ли было просто любопытно, что будет дальше.
– Но теперь все иначе пойдет! Внял я поучениям, – Юрий поклонился епископу, – и душа моя ужаснулась тому, что я наделал в помрачении ума, будучи одолеваем бесами. Жена моя, Прямислава свет Вячеславна, как цветок расцвела, как березка вытянулась, и ныне говорю я ей: приди ко мне, любезная лань и прекрасная серна, и буду я жить с тобой по закону Божьему, и любить тебя буду, как самого себя!
– Прислушайся, княже, к сердцу кающемуся! – прибавил отец Варфоломей, духовник самого Юрия. Работы ему хватало: мало кому приходилось отпускать своему духовному чаду столько разных грехов, и потому отец Варфоломей всегда выглядел уставшим. – Златоуст учил соединять сына с женою целомудренной и мудрой, а разве князь Юрий не сын тебе? Дочь твоя удержит мужа от безрассудства и обуздает его. Оттого и происходят блуд и прелюбодеяния, что юношам дают свободу. Пока дочь твоя была мала, страсти терзали мужа ее, а как будет у него разумная жена, то и станет он заботиться о доме, о славе и чести.
– Это верно, это правильно чернец говорит! – выкрикнул со своего места Перенег, староста туровских кузнецов. – Муж без жены, что конь без узды! Оттого-то князь Юрий у нас и разгулялся: как увидит девку красивую, так давай ее к нему! Только в нашем одном Ильинском конце, если взять…
– Правильно, Перенег, когда без бабы мужик, до греха близко! – с издевкой перебил его староста одной из улиц Тынины, Нежил. – То-то он вдову попову к себе уволок – тосковал больно!
По скамьям пролетел гул, Юрий сильно покраснел то ли от стыда, то ли от досады. За недолгое время, прожитое в Турове, он успел показать себя не с лучшей стороны. И самый неприятный случай состоял в том, что ему приглянулась случайно увиденная на торгу молодая вдова Мануила Нагибы, недавно умершего попа из церкви Святого Ильи. Как оно все вышло, никто не знал, но через два дня вдова Нагибиха оказалась в княжьих палатах, а еще через три дня уехала в дальний Введенский монастырь, где было всего-то три монахини, и там постриглась. Туров ужасался тогда распущенности нового князя, и об этом говорилось на вече, когда Воинег Державич призывал туровцев покаяться в измене.
– Оно да! – задумчиво поглаживая бороду, сказал боярин Година. Он не принадлежал к пылким сторонникам ни того, ни другого князя, поскольку всегда во всем сомневался. – Оставь молодца без жены – еще не одна попова вдова в монастырь пойдет!
– Каков поп, говорят, таков и приход, а каков князь, таков и город! – С места вскочил поп Ахилла, настоятель Власьевой церкви на торгу. – Если князь станет блудить, а мы жалеть его, грешника, и тельцов жирных ему колоть, то какого же благочестия от православных ждать? Я буду Взворыку-плотника журить, что к вдове Прибылихе бегает, геенной огненной грозить, а он мне скажет: куда князь, туда и я! Нет, братья и чада, выньте бревно из глаза, а потом уж черную чадь учите сучок вынимать! – заявил он, постучав для убедительности в пол своим посохом, которым, если случалось, очень ловко орудовал в уличных и вечевых потасовках. – Не надобен нам такой князь, и зять княжий не надобен, а не то вместо Турова нашего станет город Аспидов, от грехов смердящий хуже Содома с Гоморрою! На вече я говорил про это и буду говорить!
Поп Ахилла унаследовал не только имя, но и дух древнего ратоборца[19], за что в Турове его прозвали Буяном. На том памятном вече он действительно все это говорил, за что был челядью боярина Самовлада стащен с вечевой степени и даже поколочен, но это не усмирило его пыла и не заставило переменить мнение о князе Юрии. Прямислава с надеждой смотрела на него: слава Богу, нашелся хоть один человек, который не требует, чтобы она пожертвовала своей гордостью и честью ради спасения Юрия от его собственных страстей!
