плотники, слуги, оружейники.
И в самом конце, словно утята, неосторожно свалившиеся в канаву, плелась толпа недовольных и прихлебателей, отбросы Европы: сначала — оборванный отряд гасконских наемников в ветхих доспехах, которые пугали Симона больше любого еретика; несколько жонглёров; затем — небольшая армия паломников, чья цель, казалось, состояла в том, чтобы петь гимны во время битвы, а затем обдирать тела в поисках добычи. Даже на марше они пели: «Veni Creator Spiritus, Mentes tuorum visita…» Он сомневался, что хоть один из них понимал, что означают эти слова.
И в самом арьергарде, венчающий славу их святой экспедиции, — Дом Венеры на четырех колесах, а за ним бежали проститутки.
Все во славу Божью.
Он представил, что облако пыли, поднятое их копытами, ногами и колесами, можно было увидеть в Париже.
«И чего мы до сих пор достигли? — подумал он. — Мы перерезали горстку солдат Тренкавеля и повесили еще одного; мы сожгли деревню и затравили ее жителей, как собак; мы потеряли пятерых рыцарей и два десятка воинов в каких-то мелких стычках, которые, казалось, не служили никакой видимой цели. И за все это время он сам не видел ни одного еретика, обращенного или иным образом отправленного в ад».
«Что я здесь делаю? Неужели это действительно Божий замысел для меня?»
LXV
Летним утром в Стране Ок иногда можно увидеть ветер. Глядя вниз с пещер, что высоко на хребте, на дно долины, Филипп мог различить течения и вихри в бризе по ряби в утренней дымке.
Жена стояла рядом с ним, потирая гусиную кожу на руках, словно она все еще была смертной душой.
— Что сделано, то сделано, — сказала она.
— Лучше бы я не принимал крест. Лучше бы я не оставлял тебя.
— Каждый рыцарь должен хоть раз в жизни отправиться в крестовый поход. Ты исполнял свой долг перед Богом. Я это понимала.
— Мне следовало подождать. Слишком рано было тебя оставлять.
— Я бы умерла, рожая нашего сына, был бы ты рядом или нет. Может, и лучше, что ты не слышал моих криков. Это не то наследие, которое я хотела бы тебе оставить. Обрети покой, дорогой Филипп. И радость тоже, если сможешь. Ты был мне верен при жизни, вернее многих знатных мужей. Я не жду, что ты теперь будешь жить как монах.
— Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы все изменить.
— Некоторые вещи предначертаны судьбой, — сказал Рено. — Ты не можешь изменить судьбу другого человека, так же как не можешь изменить свою собственную. — Его прекрасные темные глаза вернулись к нему на небесах. — Посмотри на себя, сеньор. Ты отдал все, что у тебя было, но ничего не изменилось. Твои братья уже переехали в твой замок, ибо Папа отлучил тебя от церкви, и к тому же они думают, что ты мертв. Они уже ищут нового мужа для своей сестры.
— Ты улыбаешься. Почему это тебя забавляет, Рено?
— Потому что это то, чего ты хотел все это время.
— Я лишь хотел спасти своего сына.
— И ты сделал все, что мог, папа, — сказал его маленький мальчик. Он выглядел таким пухленьким, и щеки у него были розовыми; таким он был до того, как заболел.
— Мне так жаль, — сказал Филипп.
Внизу, в долине, туман начал рассеиваться.
— С кем ты разговариваешь? — спросила его Фабриция.
Он виновато обернулся; он не слышал, как она подошла сзади.
— Ты меня напугала.
— Что за рыцарь позволяет девчонке подкрасться сзади и застать его врасплох? — сказала она, улыбаясь. — Здесь есть кто-то еще?
— Только призраки, — сказал он. — Как Бруна и отец Марти?
— Бруна только что отправилась на небеса. Она отошла тихо.
— Я приготовил для нее могилу. Я отнесу ее туда.
Он хотел было вернуться в пещеру, но она положила руку ему на плечо и остановила его.
— Слышите? — Она нахмурилась и окинула взглядом горизонт. — Приближается гроза. — Но утро обещало ясный день, лишь перистые облака высоко в небе цвета воды.
— Это не гроза, — сказал Филипп. — То, что вы слышите, — это осадная машина. Должно быть, они тащат требушет из Каркассона. Несомненно, они направляются в Монтайе. — Он указал на то, что казалось пыльной бурей, далеко внизу в долине. — Вон они.
— Их там, должно быть, тысячи, — сказала она.
— Лишь немногие из них воины. Тем не менее, скоро они вышлют налетчиков и фуражиров. Нам не следует здесь оставаться.
— Мы не можем передвигать отца Марти.
— Я мог бы сделать носилки из веток и тащить его за Лейлой. Это будет медленно, но лучше, чем оставаться здесь. Им будет не слишком трудно нас найти.
— Сколько времени уйдет на то, чтобы сделать такую вещь?
— Зависит от того, что здесь осталось, что я смогу использовать. — Он кивнул в сторону пещеры и разбросанных на песчаном полу бедных пожитков. — Мне нужны одеяла и веревка или бечевка. И несколько зеленых веток. Я мог бы закончить к концу дня.
— Отец Марти может не дожить так долго.
— Но если доживет, мы будем готовы.
Он отнес Бруну в могилу, которую приготовил для нее, а затем принялся за работу. Позже, днем, он притащил носилки, которые построил, ко входу в пещеру, чтобы показать ей; он связал две крепкие ветки, чтобы получилась рама, и переплел их более мелкими ветками для прочности. Он использовал найденные куски веревки, чтобы прикрепить к ним одеяла.
— Не королевская перина, — сказал он, — но, думаю, вполне сойдет.
— Так вы не все время в замке едите язычки жаворонков и гоняетесь за служанками?
— От меня есть своя польза.
Далекая буря утихла; крозатс, должно быть, расположились на ночлег. В лесу стрекот цикад нарастал до крещендо, и небо стало цвета шелковицы.
— Вы сказали, что видели меня во сне.
— Сон может означать многое.
— Верно. Но потом вы спасли мне жизнь.
— Вы могли бы и так поправиться, сеньор. Я уж точно не рисковала своей жизнью ради вас, как вы делаете это ради меня сейчас.
— Раймон считает это безумием. Но я не мог вас оставить. — Неожиданно он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернула лицо.
—
