Все получилось неудачно, увидеть родителей очень хотелось. Именно тогда ему и пришла эта странная мысль — Ирэна бы ждала его до того момента, пока французская артиллерия не начала бить по городу. Хотя это было бы безумно глупо.
Дворецкий тоже очень расстроился. Целый час они проболтали в гостиной, куда был принесен ужин. Николай узнал, что все живы и здоровы. Но отец последнее время ходил очень мрачный. Он в очередной раз пытался записаться в ополчение, и вновь ему отказали. Нога хоть и не болела, но пройти полверсты без трости не удавалось.
Утром, выйдя из дома, по пути к конюшне Николай остановился у беседки. В шестидесяти шагах стояла широкая и высокая стена, сложенная из толстых бревен. Между беседкой и стеной на разной дистанции из земли торчали жерди. Здесь они с отцом частенько стреляли по горшкам. Вот и сейчас на самых дальних висели вверх дном два из них. Николай вдруг вспомнил, как весной, в последний день отпуска, они не успели добить последние мишени.
— Давно висят? — Данилов кивнул в сторону горшков.
— А вы разве не помните, Николай Тимофеевич? Ваш отец не велел их снимать. Сказали — вернется сын и собьет! Так и висят полгода.
— Хорошо, пусть висят дальше. Раз отец сказал, то обязательно вернусь и расстреляю эти горшки.
С этими мыслями Данилов заснул. Его разбудили до рассвета, едва только небо стало светлым на востоке. Замерзший, не выспавшийся Николай с трудом продрал глаза. Ясное небо предвещало хороший день, но сейчас, до восхода, холод добирался до костей. Взвод поднимался тихо, хотя настроение у всех было отвратительным, никто не издавал лишних слов — сказывалась выучка. Сложив вещи, подполковник взял пистолеты, закутался в плащ и вместе с двумя драгунами пошел к реке. Они вышли на берег Днепра, и Николай понял, что утро сулит не только одни неприятности. Брод находился прямо перед ним. Результаты столь уверенного ориентирования в темном лесу очень порадовали Данилова, поменяв настроение к лучшему.
Переправившись через реку, Данилов уверенно повел взвод в лес, который, несмотря на значительные размеры, был отлично знаком Николаю. На переправе весь взвод вымок, и подполковник приказал спешиться и вести лошадей в узде по узким лесным тропинкам. Шли быстро, порой сбивая дыхание, не давая себе замерзнуть. Через час, взвод выбрался на поляну, где Данилов велел разводить костер, готовить кашу и сушиться. Сам же, переодевшись в сухое и оставив мокрую одежду на попечение вахмистра, вместе с Беловым и еще одним драгуном отправился в родную усадьбу, до которой оставалось не больше двух верст. Проехав половину пути, Данилов свернул с тропинки, уже превратившуюся в узкую дорогу, и вскоре наездники оказались на небольшой полянке, в центре которой возвышалась могучая высокая сосна. Она явно не относилась к корабельным, мощные ветки разлаписто простирались над поляной, но ближайшая из них — толстая и короткая, располагалась на высоте четырех саженей. Сам же ствол — в два охвата толщиной — выглядел неприступно. Но это не смутило Данилова. Достав веревку, свернутую клубком, он легко перекинул ее через ветку. Во всех движениях скользила уверенность и выверенная точность. Через минуту Николай сидел верхом на ветке.
— Славно у вас получается, господин подполковник, — восхищенно произнес Белов.
— У вас с пятидесятого раза получится не хуже, — отозвался князь.
С вершины сосны, что возвышалась над окружающим лесом, просматривалась половина усадьбы. Понаблюдав в подзорную трубу, Данилов пришел к выводу, что обычно капризная дама — удача на этот раз удивительно благосклонна к нему. Кто же еще, кроме офицеров Дениса Давыдова, мог разгуливать во французском тылу в мундирах гусарского Ахтырского полка?
Полчаса спустя драгуны въехали в усадьбу со стороны леса, неожиданно появившись из-за конюшни, чем произвели изрядный переполох среди гусар. Те полагали и, видимо, вполне справедливо, что необходимо присматривать только за дорогой, ведущей к имению от Дорогобужа.
— Стой, кто такие? — закричал поручик, на всякий случай нащупывая пистолет.
— Подполковник Данилов с поручением от генерал-фельдмаршала Кутузова к подполковнику Давыдову.
Закончив представление, Николай спрыгнул с лошади и, не обращая больше внимания на поручика, направился к беседке, где среди офицеров сидел командир отряда.
— Штабной! — чуть скривив губы, произнес небрежно Давыдов. Хоть и негромко, но достаточно, чтобы Николай мог услышать.
— Ага! Сейчас начнет порядок наводить! — усмехнулся майор Ружецкий.
Но Данилов не мог слышать его слов, поскольку тот сидел спиной. А вот причину небрежно брошенного Давыдовым он понял сразу. Здесь командир гусар — и царь, и Бог, и воинский начальник. И вдруг появляется человек, который разом объясняет, что у главнокомандующего русской армией таких начальников не одна сотня. Ну что ж! Николай и не ждал царского приема, но ему нужно, чтобы этот избалованный вольницей человек при необходимости точно выполнял его приказы. И он прекрасно понимал, что одного письма Кутузова будет мало.
— Штабной, теперь я штабной! — улыбаясь, радостно проговорил Николай, сразу бросаясь в атаку. — Я знаю, Денис Васильевич, вы очень любите штабных. Еще бы! Столько лет при штабе.
А что делать? Любой ценой необходимо убедить его в беспрекословности подчинения.
— Вам пакет от Кутузова!
— Благодарю, — Давыдов взял конверт, небрежно положил его на стол, — но я не только при штабе служил! Ахтырский полк мне родной!
— Да, конечно, величайшие сражения истории — Аустерлиц, Бородино!
Николай отлично знал, что в Аустерлицком сражении Давыдов не участвовал, а под Бородино только в первый день — в бою за шевардинский редут.
Неловкая тишина повисла над беседкой.
— Сдается мне, здесь кто-то ищет ссоры, — глядя в сторону леса, проговорил Ружецкий. Давыдов молчал, хотя его слово с оттенком презрения и неуважительное отношение к письму главнокомандующего при желании можно было принять за вызов.
— Вы говорите о дуэли? Что вы! Ни в коем случае! Во-первых, император запретил.
— Император далеко!
— Во-вторых, майор, согласитесь, стреляться можно только в том случае, когда у обоих противников есть хоть какие-нибудь шансы. Иначе это убийство.
— Что вы имеете в виду?
Николай молча снял плащ, небрежно кинул на перила. Из-за борта темно-зеленой куртки выглядывала ручка пистолета. Взводя курок, Данилов задумчиво смотрел в лицо Ружецкому, будто размышляя о чем-то. Потом, словно приняв решение, переложил оружие в левую руку. Отворачиваясь в сторону бревенчатой стены, он успел заметить ироничный взгляд Давыдова и необычное положение усов, видимо, говорящее о том, что под ними спрятана усмешка.
