отвечал ему тяжелым взглядом, казалось, целую вечность, но не смог сдержать широкую ухмылку, поползшую по его рябому лицу. Ветеран встал, кивая и посмеиваясь, и присоединился к группе в центре. Там он сцепил свое предплечье с рукой Паво и резко кивнул ему.
Это переломило ситуацию, и остальные легионеры хлынули в центр.
В унисон почти сорок спат выскользнули из ножен и взмыли высоко в воздух. Стая гнездящихся голубей вспорхнула с деревьев, когда над поляной разнесся оглушительный клич.
Глава 18
Губернатор Друз был человеком бессердечным и скупым, из тех, кто подошел бы к погребальному костру и выковырял монеты с глаз покойной матери. Он оперся одной рукой о балкон, а другой поглаживал кончик своего острого подбородка; его узкие глаза сканировали северный горизонт, запятнанный черными столбами дыма. Затем он перевел взгляд на свой великолепный город: Адрианополь, гордость центральной Фракии, море куполов, красных черепичных крыш, мрамора и дерева, окутанное дымкой мягкого весеннего тепла. Но затем он посмотрел на улицы, забитые сбродом, и поморщился.
В последние несколько дней город погрузился в хаос: тысячи горожан из северных городов и поселений стекались через ворота. Они тащили с собой всё, что успели спасти из своих домов, спасаясь от готского вторжения. Теперь ему предстояло сделать выбор: городу нужен гарнизон, чтобы поддерживать порядок среди этой толпы, но больше половины этого гарнизона составляли тервинги.
Он резко развернулся и зашагал обратно в зал совещаний, не сводя глаз с двух высоких светловолосых готских центурионов, стоявших перед ним. Суердий и Колиас носили римские имена, были одеты в кольчуги и шлемы интерсиза и выглядели римскими солдатами до мозга костей. И служили они ему верно.
Но они были готами.
И у него были подозрения, что разграбление его загородной виллы прошлым летом — дело рук людей, знакомых этой парочке. Теперь, когда орды Фритигерна беспрепятственно разъезжают по сельской местности на севере, сколько времени пройдет, прежде чем эти негодяи объединят силы с юдексом, сровняв с землей его виллу и все остальное в придачу? Да, от них нужно избавиться, так или иначе.
Он смерил их тяжелым взглядом.
— Вы возьмете своих людей и выдвинетесь к побережью. Четыре имперские галеры пришвартованы к югу от Томиса. Они доставят вас на восток. Император Валент найдет вам применение в борьбе с персидскими псами, что затаились там. — Он выдержал их взгляды. «А если повезет, они перегрызут ваши варварские глотки».
Суердий, нахмурившись, посмотрел на Колиаса, затем снова повернулся к губернатору.
— Но у нас в этом городе дома…
— Чтобы к наступлению ночи духу вашего не было в моем городе, центурион, или вас вышвырнут силой.
Колиас вздохнул.
— Дайте нам хотя бы пару дней, чтобы уладить дела, раздать долги, а потом отправиться в путь?
Друз на мгновение задумался над этой мыслью. «Нет, — рассудил он, — докладывают, что силы Фритигерна с каждым днем все ближе подходят к Фракии, продвигаясь на юг через Мезию».
— Стража! — взревел он.
В комнату вошли шестеро фракийских легионеров.
— Отводите центурионов в казармы. Проследите, чтобы они и их люди покинули город до заката.
Лица Колиаса и Суердия скривились: сначала от замешательства, затем от гнева. Уходя, Колиас крикнул через плечо:
— Вы глупец, губернатор. Вы оставляете свой город с половиной гарнизона в то время, когда здесь нужен каждый человек!
— О, вы так уверены, что Фритигерн приведет свои армии к моим стенам? — Друз вздернул бровь, приняв это за подтверждение их «черной крови». Но Колиас был прав: людей понадобится больше — сначала, чтобы быстро изгнать этих готских легионеров, а затем, чтобы отбить любое нападение варваров. Возможно, пришло время призвать отбросы общества. «Да, головорезы из уличных банд и грязные портовые грузчики мне задолжали», — подумал он.
Он хлопнул в ладоши, и узкая ухмылка рассекла его лицо, когда к нему подбежал гонец.
* * *
Туллий сделал еще один большой глоток эля, откинулся на спинку стула и раскинул руки, оглядывая пьяный сброд, забивший таверну и улицы снаружи.
— И вот он я, в могучем Адрианополе, с одним лишь кошелем да кинжалом. А моя таверна стоит брошенная, наверняка уже выпитая досуха и обоссанная разбойниками и варварами!
Краснолицый мужчина за столом напротив кивнул; глаза его помутнели от хмеля.
— Дуросторум? «Вепрь и Виноград», говоришь? Бывал я там, когда торговал на границе. Славное местечко, но мне всегда казалось, что я рискую лишиться глаза каждый раз, когда легион решал заглянуть туда на ночь.
— Да, я неплохо на этом зарабатывал, — с кривой усмешкой заметил Туллий. — Но, видит Бог, они заставляли меня попотеть ради этих денег!
— Что ж, мы все потеряли всё, что имели, — ответил мужчина, глядя сквозь Туллия. Затем он, казалось, оживился. — Еще эля? — спросил он и, пошатываясь, направился к стойке, прежде чем Туллий успел ответить.
Оставшись один, Туллий покрутил эль в кружке. Тоскливая туча накрыла его сердце. Он достал из кошеля безделушку из кожи и самоцветов и поднес её к губам. Это была готская вещица, которую молодой парень Паво купил для его дочери. Фелиция носила её каждый день. Он усмехнулся, вспоминая, сколько раз он сочувствовал парню; Фелиция заставляла его грызться, как псу, за жалкие крохи привязанности. Но потом, когда Паво уходил в смирении, она всегда светилась — смесью удовлетворения и счастья, как ему казалось. Паво ей нравился, это уж точно. Поэтому Туллий удивился, когда дочь отдала безделушку ему. Это было в последнюю ночь, когда он её видел, в ночь перед исходом лимитанов и горожан.
Горло снова сдавило при этой мысли. Зачем… зачем она пошла туда? Он сжал безделушку так, что костяшки пальцев побелели. Да, она беспокоилась о Паво, как написала в свитке пергамента, оставленном в объяснение своего ночного исчезновения. Но он знал, что была и другая, более мрачная причина, по которой она сломя голову бросилась в готский кризис. Он подумал о своем погибшем сыне и о горькой ярости, которую убийство мальчика пробудило в его дочери. Он закрыл глаза. «Курций, мне тебя ужасно не хватает, но, похоже, твоя сестра решила отомстить за твою смерть или присоединиться к тебе».
Звон разбитой глины снаружи вырвал его из раздумий. Он поднял глаза; с улицы доносились гневные крики, одни на латыни, другие на готском.
— Убирайтесь из нашего города, готское отродье! — прокричал чей-то голос.
Туллий встал и протиснулся сквозь
