— Внимательно слушаю.
Пока Мюллер рассказывал о событиях минувшей ночи, Гиммлер, прикрыв глаза, пытался наглядно представить себе, как все проистекало. Если группенфюрер не врал, а проверить его рассказ он пока не мог и потому был вынужден принимать слова на веру то выходило, что боевые действия с заговорщиками начались спонтанно. И ни с кем, во всяком случае на начальном этапе, скоординированы не были. Гиммлер по ходу доклада тут же делал для себя отметки. Штаб резервистов, центр заговора, был ликвидирован почти мгновенно. Почему? Откуда пришла информация, что центр заговора находится именно там? Далее Мюллер утверждает, что действия по аресту заговорщиков Скорцени будто бы начал самостоятельно, еще до приезда гестапо. Сомнительное заверение. Скорцени — толковый и грамотный офицер, но он всего лишь исполнитель. Он не смог бы в одиночку просчитать, да еще и так быстро, откуда исходит угроза. Значит, ему подсказали. Наставили, так сказать, на путь истинный. Вопрос: кто подсказал?
Рейхсфюрер с силой сжал кулаки. Только сейчас он понял, сколь серьезно ошибся, покинув Берлин.
— В нашей организации были те, кто сочувствовал заговорщикам?
Мюллер ответил мгновенно:
— Да, мой рейхсфюрер.
— Кто?
— Исходя из документов, найденных на Бендлерштрассе, в состав заговорщиков входили порядка нескольких сотен наших людей разного уровня должностей и рангов. В том числе рейхсминистр военной промышленности Шпеер.
Гиммлер удивленно вскинул брови:
— Есть доказательства?
— Нет, только устная информация.
— В наши дни не подтвержденное документами слово ничего не стоит, — отмахнулся рейхсфюрер. — Какие действия предпринимаете в отношении заговорщиков?
— Проводим аресты. Некоторые мятежники оказывают вооруженное сопротивление.
— Например?
— Точно известно, что во время ареста застрелился Штифф. А Линдеман и Конрат убиты при попытке к бегству.
Гиммлер скрежетнул зубами. Все трое являлись людьми Шелленберга и были посвящены в план «168». Они никоим образом не могли числиться в документах заговорщиков. Дальше не имело смысла слушать. Вот теперь Гиммлер испугался по-настоящему. Если Мюллер говорил правду то все кончено. Теперь уже не имело разницы, кто главный враг: Борман, Геринг или Геббельс. Они его просчитали. И когда он там, в Ставке, сидел и ждал смерти Гитлера, делили здесь, в столице, власть, входили в контакты, распределяли новые роли. Вот почему утром 21 июля в Берлине стояла мертвая тишина. Практически все основные аресты были произведены ночью. Арестовали всех, кроме него. Теперь же они объявят Гиммлера предателем. А дальше — суд, приговор, петля. Нет, нужно во что бы то ни стало вывернуться из сложившейся ситуации.
— Вы знаете, Генрих, наверное, это и к лучшему, что изменники оказали сопротивление. Мы их похороним, как собак, без надгробных плит и поминальных речей. Похороним так, чтобы и через сотни лет никто не смог узнать, где обрели последний приют их смердящие тела. Но ронять подозрение на всю нашу организацию из-за нескольких негодяев считаю недопустимым. Вы меня поняли, Генрих?
— Да, мой рейхсфюрер.
— Но теперь во всей нашей структуре нужно будет провести чистку. Мы с вами займемся этим сразу, как только поступят новые распоряжения фюрера. — Гиммлер едва не обмолвился. Он хотел сказать: распоряжения нового фюрера.
«Ну да, — в свою очередь подумал Мюллер, — вопрос только: какого фюрера? Бургдорф словно сквозь землю провалился. А «куклу» выставлять напоказ нельзя. Чертов двойник…»
— Кстати, группенфюрер, я бы хотел ознакомиться с документами, изъятыми у заговорщиков.
— Но у нас их нет, — Мюллер развел руками.
— Что значит — нет? — у Гиммлера все оборвалось внутри.
— К моменту нашего прибытия на Бендлерштрассе там уже довольно эффективно поработали парни Большого Отто. Насколько мне известно, все обнаруженные в штабе заговорщиков бумаги были переданы им рейхсмаршалу Герингу.
Гиммлер еле сдержался, чтобы не сорваться в истерику.
— А каким образом вы производите аресты?
— Нам прислали копию.
— Так покажите копию! — Гиммлер не смог-таки скрыть скопившегося раздражения.
Быстро пробежав глазами списки, он несколько успокоился: всех его людей вычислить не смогли. Да и те, кто пока еще стоял в очереди на смерть, являлись всего лишь чисто техническими исполнителями и о его, рейхсфюрера, причастности к плану «168» не знали. Теперь следовало навести мосты с Герингом. «Конечно, придется чем-то поступиться, но ничего, — размышлял рейхсминистр, — еще посмотрим, чья возьмет».
— Кстати, Генрих, как поживает наш Бургдорф?
Вопрос прозвучал скучно, бесцветно, словно бы вскользь. Но именно он и был самым уязвимым местом шефа гестапо.
— К сожалению, — вынужден был признаться Мюллер, — он пропал.
— То есть как это — пропал? — Гиммлер изобразил удивление. — Он не мог пропасть, группенфюрер! Не дай бог, кто-нибудь воспользуется его данными. Вы представляете, что может произойти?
— Так точно, мой рейхсфюрер. Мы его ищем.
— Плохо, очень плохо вы его ищете, Генрих. Что с вами? Где ваша знаменитая хватка? Где хваленая проницательность?
— Ну, кое-что мне все-таки известно. — Мюллер старался не смотреть на шефа. Из опасения рассмеяться тому прямо в лицо. — К примеру, то, что к побегу, а иначе я данный поступок классифицировать не могу, господин Бургдорф готовился заранее. Он взял с собой все, что бывает необходимо в таких случаях. Скорее всего корректор чего-то испугался. Или — кого-то. Вы ведь сами только что выразили опасение, что его… хм… особенностями могут воспользоваться. Так вот, на фабрике, где работал корректор, им интересовались неизвестные личности. Причем сразу после выступления по радио министра пропаганды. Установлением личностей этих неизвестных мы сейчас и занимаемся.
«Интересно, — подумал Мюллер, — как ты заюлишь, когда я выложу тебе на стол материалы на людей Шелленберга? Я бы на твоем месте дал Вальтеру пинком под зад, старик…»
Гиммлер решил прекратить разговор:
— Даю сутки на поиски двойника. Если же кто-то найдет его раньше вас и, не приведи господи, воспользуется им, пеняйте на себя.
Мюллер тяжело вскинул руку в нацистском приветствии:
— Есть, мой рейхсфюрер.
* * *
Отто Скорцени окинул цепким всевидящим взором свой полк, построенный на плацу казармы. Уставшие грязные лица смотрели на него с преданностью, граничащей с обожествлением. Скорцени любил именно этот миг. Миг подтверждения выполненного задания. Так же было, когда они освободили Муссолини. Тогда, в тот памятный день, именно на плацу до него впервые дошло, что все осталось позади. Приказ выполнен. Солдаты не подвели своего командира.
