обесчестило нас обоих. Это запятнало мою душу пред лицем Божьим и привело вашу семью сюда. Мы извалялись в грязи и должны провести остаток жизни в очищении.
— Я знаю, вы хотели бы разделить со мной вину за случившееся, но правда в том, что я была бессильна это остановить. Полагаю, мера вашего собственного осквернения в том, что этот единственный акт похоти до сих пор тревожит вас, в то время как вы без зазрения совести до смерти пытаете других людей и считаете себя за это благочестивым. Пожалуйста, оставьте меня. Меня кормили лишь черствым хлебом и водой, и этого едва хватает. Я не хочу, чтобы меня стошнило, — это все, что поддерживает во мне жизнь до завтрашнего дня.
Сказать было больше нечего. Он поднялся по лестнице и позвал Ганаша. Уходя, он услышал, как за ним захлопнулся люк.
*
Он вышел из донжона в цитадель, благодарный за холодный, чистый воздух. Он прислонился к колонне и глубоко вздохнул. Последний, кого он хотел бы видеть, — это Жиль де Суассон. Великий сеньор схватил его за шиворот, словно какого-то прислужника.
— Мне нужно поговорить с тобой, отец. Можем мы уединиться?
— В чем дело, сеньор?
— Мне нужен твой духовный совет. Не здесь, люди смотрят. Возьми свою епитрахиль и приходи в мои покои.
*
Жиль занял под свои покои бывшие комнаты сенешаля. Он бросил свои грязные сапоги на шелковое покрывало на кровати. Симон заметил, что тот использовал изящный серебряный кувшин как ночной горшок — возможно, чтобы выказать свое презрение ко всему провансальскому.
Но как только дверь закрылась, и они остались одни, Жиль упал на колени и протянул руки к епитрахили. Он поцеловал ее, и Симон возложил ее ему на шею.
— Вы хотите исповедаться?
— Отец Жорда, правда ли, что, верно служа этому походу, я получил отпущение всех своих грехов? Я сражался больше положенных сорока дней. Это правда, да?
— Вы были доблестнейшим на поле брани, и Его Святейшество сказал, что все, кто служит крестовому походу, получат отпущение грехов.
— А как насчет будущих грехов?
— Не уверен, что о них упоминалось.
— Но вы уверены, что я тем самым освобожден от… всего?
— Есть что-то, что вы хотите мне поведать? Если вы облегчите душу, то сможете обрести покой в этом мире, как и в грядущем.
— Мой младший брат тоже священник, вы знали, отец? Как и у вас, в моей семье было слишком много братьев. На него легла ноша быть последним из нас. Я не видел его много лет, но говорят, он благочестив и набожен, как вы.
— Это то, что вы хотели мне сказать? Для такого разговора нам не нужно было уединяться.
— Я говорю это лишь для того, чтобы вы лучше меня поняли. Вы считаете меня жестоким человеком, не так ли? Но я — лишь тот, кем стали бы вы, появись вы на свет раньше своих братьев. Вы ведь это понимаете?
— Я никогда не стал бы таким, как вы.
— Значит, я был прав, вы меня осудили. Но я не такой уж плохой человек. Ваш Святой Отец в Риме так бы и подумал: я был в крестовом походе в Святой земле, и вот я снова здесь, исполняю его волю.
— В чем вы хотите исповедаться?
— У меня вопрос касательно великой службы, которую я сослужил во имя Господа. Уверите ли вы меня, что если я убью еретика, это — благое дело? Это не убийство, потому что душа еретика ничего не стоит. — Лицо Жиля было розовым, и он обильно потел. — Это ведь не грех — убить любого неверного. Верно ведь? Вне зависимости от возраста?
— Что вас тревожит, сеньор?
— Меня мучают такие сны! И сколько бы еретиков я ни сжигал или ни сражал, сон возвращается, ночь за ночью.
— Какой сон?
— Это не первый мой крестовый поход, отец. Много лет назад я служил под знаменем Христа в Святой земле. Однажды ночью мы совершили набег на деревню; там были сарацины, женщины и дети. Был один младенец, на нем еще не обсохла родовая смазка. Я…
*
— Вы убили ребенка? — спросил Симон.
— Он вырос бы и стал сарацинским воином! Рука, что тянется к груди, однажды сожмет меч. Но…
— Но?
— Но я до сих пор слышу его крик в тихие ночи. Почему так, отец? Я невиновен ни в каком проступке; мне не нужно в этом исповедоваться, ибо это не грех. Так сказал мне отец Ортис. Так почему же он мне до сих пор снится?
— Возможно, если я дарую вам отпущение и наложу епитимью, этот сон прекратится.
— Зачем мне нести епитимью за то, что я сделал из любви к Богу?
Симон не знал, что ему ответить. Он положил руку на голову Жиля.
— Я отпускаю тебе все грехи, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. — Он совершил крестное знамение и поспешил из покоев.
«Но я — лишь тот, кем стали бы вы, появись вы на свет раньше своих братьев. Вы ведь это понимаете?»
«Нет, я не такой, как он, — подумал он. — Этот человек — скотина, и все, что он делает, он делает для себя. Он использует благочестие как предлог, а на самом деле служит лишь своей жажде возвеличивания. Как он мог вообще провести такое сравнение?»
И все же он до сих пор чувствовал запах костра. Его вонь въелась в кожу. Она была на его одежде и в волосах — пепел и жир Элионоры Беренжер и других. Разве они не кричали в его сне последние ночи, как кричит для Жиля де Суассона тот ребенок?
«Но я не такой, как он. Все, что я делаю, я делаю для Бога. Разве я не доказал это той ужасной жертвой, которую принес, чтобы стать святее?»
Он зажал уши руками. Еретики все еще кричали в пламени. Он должен был найти способ заставить их замолчать.
XCII
За хором в церкви была ниша. Когда-то там находилась усыпальница святого. Добрые люди за то недолгое время, что владели церковью, побелили ее. Отец Ортис заново освятил ее и установил там простое деревянное распятие, создав уединенное место для созерцания божественного, пока церковь возвращали к ее былому великолепию.
Симон пошел туда и упал
