Земля Священного Огня - Гордон Догерти

— Что мне делать, Архимаг... что мне делать? — в панике воззвал Тамур в пустоту.

При этих словах пуштикбан-салар расхохотался, сильнее прижимая лезвие кинжала к коже Тамура.

— Рамак мертв, глупец. Теперь тебя никто не защитит!

С этими словами решение Тамура созрело. Он сам насадил горло на клинок пуштикбан-салара. За мгновением сопротивления последовало глухое скрежещущее ощущение. За жгучей болью пришла теплая влага, мгновенно пропитавшая его грудь, а соленый металлический смрад заполнил ноздри и глотку. Сила покинула члены за считанные мгновения. Он вывалился из седла на дюну, дергаясь в конвульсиях; розовые пузыри раздувались на кровоточащей ране. Он попытался провести пальцами по изображению льва на нагруднике, но они уже онемели.

Пуштикбан-салар посмотрел на него сверху вниз, качая головой и вкладывая клинок в ножны.

— Ты будешь вечно жить в муках Ахримана, — сказал он. — Муках, подобных которым нет.

Когда Тамур провалился во тьму, ужас, казалось, последовал за ним.

***

Паво вытаращил глаза, глядя, как пуштикбан-салар, все еще покрытый кровью Тамура, спустился с травянистой дюны и жестом отозвал крыло саваран Тамура из схватки. Гул битвы стих, когда они отступили, перегруппировавшись на пляже в нескольких сотнях шагов к югу от потрепанного отряда выживших римлян. Затем он посмотрел вверх по береговой линии на север, где армия Шапура спускалась к ним.

Вожак боевых слонов быстро успокоился от ласковых слов и прикосновений плосконосого пайгана.

— Война окончена? — крикнул мужчина через плечо.

— Далеко не окончена, — ответил Паво, выбираясь из хауды и соскальзывая по веревке; руки его дрожали от усталости.

Он с глухим стуком приземлился в кровавое месиво, которое раньше было девственно чистым белым песком пляжа. Сура приземлился рядом. Пара, спотыкаясь, побрела к товарищам. Слабые, покрытые шрамами и кровоточащие руки хлопали их по плечам. Кводрат тоже собрался поздравить их, но осекся, глядя поверх плеча Паво и хмурясь. Паво обернулся, чтобы увидеть причину беспокойства галла; несмотря на то что остальные саваран Тамура отступили, выкрашенный золотом боевой барабанщик остался всего в нескольких футах от легионеров, беспрепятственно колотя по своему инструменту. Его руки дико размахивали, глаза вылезли из орбит, словно в каком-то трансе, он маниакально ухмылялся, высунув язык в экстазе.

Внезапно Кводрат нахмурился, шагнул вперед и полоснул спатой по ремням барабана. Инструмент сорвался с груди барабанщика и рухнул на песок. Кводрат пробил кожу окровавленным сапогом, ломая инструмент.

— Битва окончена, мелкий ты говнюк!

Воодушевление исчезло с лица барабанщика, сменившись растерянностью, а затем и зарождающимся ужасом. Кводрат зарычал и снова поднял меч, заставив человека метнуться по песку прочь, как побитая собака.

— Эта хрень мне все утро мозги долбила, — сказал Кводрат, отшвыривая сломанный барабан пинком. Удовлетворенный, он размял шею, вложил меч в ножны и вернулся в строй к товарищам.

Паво отдал честь большому центуриону, затем подошел к Галлу, покрытому багровыми пятнами и сверлящему всех хмурым взглядом.

— Вас, возможно, уже тошнит от этого вопроса, командир, но что теперь?

Галл посмотрел вверх по пляжу на приближающегося Шапура.

— Это решать шахиншаху.

Разум Паво пошатнулся. Он посмотрел на больших Зосиму и Кводрата — оборванные, истерзанные призраки самих себя прежних. Он посмотрел на Суру — в неофициальном Короле Адрианополя не осталось больше запала для драки. Трибун Варий и горстка легионеров «Флавия Фирма» точно так же были изранены, оглушены и подавлены видом приближающейся свежей персидской армии.

Шахиншах выехал вперед из огромной колонны, которую возглавлял; лучники в его рядах подняли луки с наложенными стрелами — тысячи их. Его окружали всадники-пуштикбаны в доспехах, которые сами по себе были сокровищем, позолоченные и украшенные драгоценными камнями. Узкоглазый пуштикбан-салар из отряда Тамура выехал вперед, спешился и простерся ниц перед Шапуром. Он говорил ровным тоном, указывая на фигуру Тамура, лежащую в луже крови на травянистом склоне. Шапур смотрел на труп, казалось, целую вечность; морской бриз шевелил его белоснежные локоны и обильно умащенную маслом бороду.

Наконец шахиншах отвернулся и поехал дальше, к окровавленным легионерам. Когда они остановились, безмятежные звуки природы продолжали звучать вокруг, словно не замечая недавней суматохи: шум волн, крики чаек и довольное чавканье пирующих птиц-падальщиков.

Вблизи Паво увидел, что Шапур стар. Его кожа была пятнистой и изрезана глубокими морщинами, а на лице застыло выражение смертельной усталости. Но больше всего возраст выдавали глаза. Они были утомленными, почти пресытившимися жизнью.

— Я устал от вида крови, — произнес он, не сводя глаз с накатывающих багровых волн у ног легионеров. — В мое время наши империи пролили ее целые океаны. И теперь, похоже, я проведу свои последние годы, проливая кровь тех, кто живет в моих собственных землях. Тех, кто пытается захватить мой трон.

Его взгляд снова стал отрешенным, пока к нему не приблизился узкоглазый пуштикбан-салар, зашептав что-то на ухо и указывая на римлян.

Шапур поднял глаза и посмотрел на них. Затем он поднял руку. Кровь застыла в жилах Паво. Один щелчок пальцами, и все будет кончено. Смерть, пытки или возвращение в шахты. Он почувствовал, как товарищи рядом с ним тоже напряглись.

Но Шапур указал на римские триремы.

— Уходите, римляне.

С этими словами он развернул коня и махнул своим всадникам следовать за ним.

Эпилог

Паво сидел, скрестив ноги, на палубе триремы; маленький римский флот поднимался по Евфрату. Парус дарил ему благословенную тень, а над головой перекликались чайки. Он запрокинул голову, закрыл глаза и вздохнул. Был конец августа, прошло всего два дня с тех пор, как Шапур отпустил их с миром. Они были за много миль от того окровавленного пляжа. Но все это все еще ощущалось таким свежим, таким близким.

Он открыл глаза и посмотрел через палубу. Там, в тени борта триремы, сидел Зосима, скребя заточенным кинжалом по пропитанной маслом голове. Последние свалявшиеся пряди упали на палубу судна, и он снова остался со своим характерным темным «ежиком».

— Митра, как же приятно чувствовать ветерок на коже, — усмехнулся большой фракиец, затем перенес лезвие на свою бороду, похожую на щетку, поворачивая другой, хорошо отполированный кинжал, чтобы видеть свое отражение.

Внезапно Паво почувствовал, что его собственные отросшие волосы и борода зудят сильнее прежнего; жар полуденного солнца покалывал кожу. Вчера они остановились в рыбацкой деревушке, чтобы искупаться и смыть худшую грязь битвы, но местами его волосы все еще слиплись от крови. Он похлопал себя по поясу и выругался, не обнаружив