ландшафту. Небольшая лодка приблизилась к нашей дахабие, и грек, сидевший у руля, пригласил нас выйти на берег. Он привел нас в свой домишко, заботливо разостлал на полу свои ветхие ковры, принес нам начиненный миндалем финиковый и свежий пшеничный хлеб, миндаль и чистую драгоценную воду и устроил для нас самый радушный прием. С изумлением смотрели мы на его гостеприимство, и на наш вопрос, с какою целью он все это делал, он ответил, что делает по приказанию одного европейца, живущего в его доме. Он поручил ему при каждом приходящем судне разведывать, нет ли на нем европейцев, а если есть, приглашать их к себе и оказывать им самый любезный прием. Затем грек показал нам целый пакет письменных доказательств в том, что дом его уже многим известен. Перелистывая бумаги, мы увидели, что находимся на классической почве. Между подписями, оставленными здесь естествоиспытателями, мы встретили имена Рюппеля и Эренберга. Живущий здесь в настоящее время француз также занимается сбором научных коллекций. Мы жаждали познакомиться с ним.
Между тем в комнату вошел человек, с которым я хочу познакомить моих читателей, равно как и с его костюмом. Разорванная, с широкими полями шляпа, бывшая когда-то серого цвета, осеняла собою заржавленные стальные очки; рукав рубашки обвивался вокруг жилистой, загорелой от солнца шеи и служил вместо галстука; жилетка, сколько можно было судить по остаткам ее, была бархатная и, держась на двух пуговицах, не в состоянии была скрыть грязного, толстого и изорванного платка, заменявшего рубашку; нижнее белье выглядывало из множества дыр панталон и заканчивалось серыми, засунутыми в громаднейшие башмаки чулками.
На плечах вошедшего висела изорванная куртка с громадными боковыми карманами, из которых торчали носовые платки, давно уже не видавшие воды. В одной руке он держал узловатую палку, в другой трубку, которая состояла из глиняной головки, прикрепленной к куску тростника; другой же конец ее был всунут в рот, обросший бакенбардами; целые облака вонючего табачного дыма обволокли всю его фигуру какой-то таинственной мглой. С удивлением смотрели мы на этого загадочного незнакомца и приняли его за бродягу, состоявшего в услужении у француза. Но вскоре мы должны были осознать свою ошибку, когда незнакомец приблизился к нам и отрекомендовал себя именем Monsieur de Malsac, naturaliste et attaché ál’ambassade française a Rome[139]. Затем он выразил нам на французском языке свое удовольствие видеть нас и, заметив наше удивление его костюму, рассказал, что на него напала шайка разбойников и похитила все его платья. Здесь, как и всегда, платье не делает человека. Этот француз весь в лохмотьях был благороднейший и любезнейший человек, какого мы когда-либо встречали.
Немного спустя нам привели несколько верблюдов для путешествия на Синай[140]. Уже после аассра оставили мы Тор и направились к красивому Эль-Вади, до которого добрались с небольшой остановкой к 10 часам вечера. Только вследствие сильной усталости, принудившей нас к отдыху, сошли мы с седла и расположились вблизи горы под манными деревьями.
18 ноября. На рассвете погонщики верблюдов будят нас и понуждают к дальнейшему пути. Перед нами лежит горный хребет, пересеченный множеством расселин и трещин, оврагов и долин, скал и вершин самых разнообразных форм. На взгляд он кажется не более четверти мили от нас, а между тем вся пустыня Син во всю ширь лежит между нами и подошвой первого предгорья. Если я называю лежащий перед нами вади пустынею Син, то в этом я следую мнению Лепсиуса, который, вероятно, не без основания принимает Сербаль за библейский Синай[141].
Как ни господствовала величественная гора над всеми окружающими, тем не менее она казалась нам ниже, чем с моря, хотя известно, что она имеет 6 тысяч футов в вышину. Бедуины рассказывали мне о «Шейх-эль-Сербале», о «беддене», или аравийском каменном баране, и мне очень захотелось забраться на вершину этой горы, несмотря на то что я видел в зрительную трубу, насколько она высока и крута. Но я был не один и должен был подчиняться воле моих спутников, которые спешили прямым путем на гору. После трехчасовой верховой езды добрались мы до ее подошвы и повернули влево, к входу в Вади-Хебран.
В 10 часов вступили мы туда и не более чем через полчаса достигли прекрасного, осененного пальмами источника, по Лепсиусу, библейского Мараха. Здесь мы пробыли короткое время лишь для того, чтобы освежить наши члены прохладной водой, а сердце — романтическим местоположением источника, и после часового перехода расположились посреди долины под пальмами. Мы приготовили себе скромный обед и отдыхали от утомительной верховой езды. Гейглин срисовывал живописные скалы, которые мы могли видеть с места нашей стоянки. Затем отправились далее. При каждом изгибе долины нам представлялась новая панорама. Далеко вперед извивалась она, заключенная в теснине между двумя высокими, почти отвесными гранитными стенами. Каждый раз взоры наши поражались красотами меняющейся картины, но тем не менее взгляд недолго останавливался на них, как и на следах разрушений, произведенных водой, напротив, блуждал поверх пальм по скалистым утесам и терялся в тихой синеве лазурного свода.
19 ноября. От того самого места, где мы ночевали прошедшую ночь, почва становится в высшей степени каменистой. Путь для верблюдов так труден, что мы принуждены были слезть и идти пешком. Чем дальше подвигались мы, тем каменистее и ýже становился Вади-Хебран. Под конец он делился на два рукава, из которых один идет с горы. Мы взобрались на гору и через небольшую долину достигли Вади-Салафэ. Этот последний шире Вади-Хебрана и порос низким тернистым кустарником. Недалеко от входа в долину, через которую мы проходили к Вади-Сатафэ, увидели мы раскинутые арабские шатры: жилища наших бедуинов. Перед нами был задний склон Джебеля Сербаля; еще живописнее и круче, чем передний склон, украшает он гору как бы царским венцом. Целых три часа полуденного зноя провели мы в шатрах гостеприимных бедуинов и затем продолжали путь свой, заказав им добыть нам редких животных.
Поднимаясь с самого моря все выше и выше, достигли мы наконец альпийской зоны. Само собой разумеется, что я подразумеваю под этим не снежную линию, так как здесь очень редко случается, чтобы самые высокие вершины гор покрывались даже инеем; напротив, я говорю о зоне, на которой появляется альпийская растительность. Я не знаток растений и не знаю, с какими из них мы имели дело, знаю только, что таких, которые встречались нам здесь, я еще нигде не видел. Все цветы очень душисты; некоторые имеют такой сильный запах, что употребляются бедуинами
