Джордж Майкл - Семья Майклов в Африке

— Хорошая идея, только сомневаюсь, чтобы магазины были сейчас открыты. Впрочем, давай пройдемся. Может, чего и найдем.

Около часа ходили мы по опустевшему городу, но ничего не нашли. Мы уже хотели взять такси, когда у тротуара, заскрежетав тормозами, остановился автомобиль. Это был мой двоюродный брат Хабиб.

— Где вы пропадали, черт вас возьми? — крикнул он. — Ищу вас по всему городу.

— Никак не найдем магазин, где можно купить какие-нибудь сувениры, все закрыто, работают одни только кофейни и рестораны.

Подумав секунду, Хабиб сказал:

— Лезьте в машину. Один мой друг держит ювелирный магазин. Он обслужит вас за закрытыми дверьми.

Объехав Сахат-эль-Бурж, главную площадь в центре города, Хабиб поставил машину, и, пройдя около двухсот ярдов, мы вошли в Сук-эль-Сайигин, улицу Ювелиров, где стоял магазин друга Хабиба. Железная решетка перед магазином была лишь немного приспущена, изнутри в полумрак улицы пробивался свет.

— Он у себя, — сказал Хабиб и постучал по решетке.

Через некоторое время ее осторожно подняли изнутри, и мы увидели крошечную ювелирную лавку, похожую на пещеру с кладом, полную красивых золотых украшений ручной работы. Мы обошли лавку, отбирая понравившиеся нам безделушки, расплатились и уже хотели уходить, когда ювелир спросил Хабиба, не подвезет ли он его, когда поедет домой. Ювелир покинул магазин вместе с нами.

Пять дней спустя мы сели в самолет ливанской авиакомпании, направлявшийся в Хартум. Там мы пересели на самолет, отлетавший в Иоганнесбург, и прибыли домой семнадцатого мая, как раз к моему дню рождения.

Итак, я вернулся в Южную Африку, к любимой жене и детям, которые делили со мной все приключения, пока я снимал «Майклов в Африке». То было время грандиозных сафари, правда не всегда таких, какие мне по душе. В конечном итоге я добился успеха в этих необычных джунглях — мире увеселительного предпринимательства Англии и Америки — и возвратился не со слоновой костью, не со шкурами или билтонгом, но с чудесными воспоминаниями и со славой и богатством. Однако этот мир сделок, контрактов и людей с каменными сердцами не был моим миром, и я был рад расстаться с ним. Я не боюсь опасности, и миг, когда листья мопани раздвигаются, открывая готового к нападению слона, мне куда предпочтительнее того момента, когда собрат, которому ты доверял, преспокойно присваивает себе плоды твоих трудов. Лев, наделенный острыми зубами и когтями и царственной отвагой, добывает свое пропитание куда более чистоплотно, чем изворотливые крысы бетонных джунглей цивилизации. Даже греющийся на солнце страшила крокодил никогда не прикидывается вашим лучшим другом.

Я снова был среди широких просторов Африки, в студии, стены которой — густые леса и перепутанные заросли, крыша — яркое синее небо, а декорации освещены светильником вечной жизни. Я снова был среди ее актеров, которые величественной походкой ступают по обожженным солнцем равнинам и безмолвно, как смерть, подкрадываются к своей добыче.

С течением времени современные студии выйдут из моды и устареют, их придется перестраивать и переоборудовать. Их актеры состарятся, станут немодными и больше не смогут ни смешить своих зрителей, ни вызывать слезы у них на глазах. В моей же студии, в моей Африке, не изменится ничто, кроме декораций. Ее актеры никогда не состарятся и будут исполнять свои роли с неизменным изяществом и красотой, неизменной силой и яростью. Сегодня они поступают так, как поступали в давно прошедшие дни, и будут всегда поступать так в будущем. Они помогли мне достичь счастья, не того счастья, что приходит с успехом, а того, что приходит с удовлетворением собой. В Африке я всегда был доволен собой.

Я был рад своему успеху, который обеспечивал мою семью и меня на тот день, когда я стану слишком стар, чтобы отправиться в сафари, и когда я стану недостаточно расторопен, чтобы отразить кидающуюся на меня смерть быстрым и точным выстрелом из винтовки. Я был рад и тому, что теперь можно забыть дни, бессмысленно проведенные в прокуренных комнатах, и вечера в душных ночных клубах. Я вновь обрету покой и свободу странствий по диким просторам среди таких привычных картин и звуков. Я познаю полное счастье вечеров под звездным небом, когда пламя костра становится все ниже и опадает на раскаленные угли. Тогда виски идет вкруговую, и во мраке, обступающем добрых друзей, миллионы ночных звуков Африки, моей Африки, слагаются в симфонию, слаще которой для меня нет звуков на свете.

Торжество, во время которого жарятся целые туши. Так же называется и сама зажаренная туша.