двор, из которого двое ворот вели на улицы города.
Каждый из флигелей имел посередине широкий коридор, освещенный сверху, но, впрочем, довольно сумрачный, в него выходили все двери каждого из отдельных помещений. Эти двери, выходившие в коридор, были защищены от посторонних глаз частой решеткой. Любое семейство жило отдельно, и к нему вхожи были только известные друзья и близкие знакомые. Все здание имело какой-то мрачный, таинственный и монастырский характер. Я никогда не мог узнать, кто жил по ту сторону двери в противоположном коридоре; соседей своих распознал мало-помалу, да и то только потому, что очень уж усердно за ними шпионил и находился притом на самой высокой террасе, с которой видна была большая часть остальных помещений. В первой квартире помещалась греческая капелла, во второй жили принадлежавшие к ней духовные лица, которые в то же время занимались обучением детей; две квартиры были заняты левантинскими семействами, и, наконец, в пятой жил я; за мною жили еще другие арабские христиане и отец европейца Филипони, о котором я уже говорил прежде.
К последнему я отправился без всяких церемоний. Это был простой итальянец, живший холостым и ведший свое хозяйство на редкость беспорядочно. Филипони состоял писарем при трех различных вице-консулах Дамиата. О своем прошлом он говорил неохотно. В Константинополе у него было хорошее место, порядочный доход, но там, на его несчастье, как он говорил, познакомился он с молодой, чрезвычайно красивой итальянкой, которая, впрочем, была уже помолвлена с другим, влюбленным в нее, и увез ее в Смирну. Родственники девушки преследовали его, он вынужден был спасаться бегством и приехал наконец в Египет.
Он долго жил в Александрии, но впоследствии вместе с женой, которая тем временем родила ему двух сыновей, переехал в Дамиат. Как ему здесь жилось с ней, он никогда не рассказывал, но зато поведал мне охотно, каким образом ему удалось наконец отвязаться от этой женщины и отправить ее обратно в Константинополь. Теперь он существовал в Дамиате на крохотное жалованье — до 20 талеров в месяц. Мы часто приглашали его к себе распить бутылку вина, и, когда благородный сок винограда достаточно располагал его к веселью и откровенности, мы поддразнивали его словами: «Господин Филипони, выпьем стаканчик за здоровье вашей супруги!» Тогда он поспешно наливал себе стакан нильской воды и выпивал его, приговаривая: «Для такой цели не стоит тратить благородное кипрское вино».
Греческие священники, родом из Сирии, неоднократно посещали меня на моей квартире; это были люди крайне необразованные, хорошо знавшие по-арабски, но лишь настолько понимавшие по-гречески, чтобы отслужить обедню. Они вели строгую холостую жизнь.
Гораздо труднее было познакомиться с ближайшими моими соседями. По вечерам я проводил долгие часы на высочайшем пункте своего строения, т. е. на крыше павильона, помещавшегося на моей террасе, и оттуда стрелял летучих мышей, которые во множестве летали мимо меня. При этом я обозревал также ближайшие ко мне террасы и познакомился сначала с суровыми старухами, а потом с более молодыми и гораздо менее ворчливыми женщинами.
В особенности заинтересовала меня одна еще незамужняя дама по имени Варда, к которой как нельзя более шло ее имя, потому что «варда» означает «роза». Мать ее, по нашим понятиям, женщина еще молодая — лет тридцати пяти, по египетским воззрениям, считалась уже старухой, да и в самом деле обладала сварливостью и нахальным многоречием, столь отталкивающим у некоторых старух.
Первая наша стычка была довольно враждебного характера. Однажды в сумерки она пришла на террасу своего жилища и занималась там какими-то хозяйственными делами. Я сидел на своем обычном месте на высокой террасе, покуривал трубку отличного табака и преспокойно ее рассматривал, как вдруг старуха меня заметила; из груди ее вырвался громкий крик изумления и ярости; она хотела немедленно завесить себе лицо, но позабыла захватить с собой покрывало, выходя на террасу по своим домашним делам.
Это еще более усилило ее гнев, и она начала осыпать меня упреками и ругательствами: «Ах ты, бесстыдник, как ты смеешь торчать там наверху и оттуда глазеть в чужие гаремы? Разве в тебе нет уж ни стыда, ни совести, что ты так спокойно выслушиваешь мои слова? Убирайся проворней с крыши, потому что у меня здесь дело есть». — «Хорошо, госпожа, а я отсюда посмотрю на тебя».
Этот спокойный ответ привел ее в ярость. Не довольствуясь упреками, она прибегала к ругательствам и все энергичнее изливала на меня свою злобу. Я воспользовался своей старой системой укрощения строптивых, а именно сохранял с нею всевозможную вежливость, и, спокойно выслушав поток брани, сказал: «Неужели ты христианка?» — «Эль хамди лилляхи я рабби! (Благодарение Богу, господин!) Чем же мне быть более?» — «Ну, а я думал, что ты мусульманка, потому что ты так ругаешься, как только феллахские женщины, а не христианки. Христиане между собой общительны; и мы, франки, смолоду привыкли созерцать солнце лиц наших женщин, которое никогда не заволакивается от нас облаками покрывала. А ты, госпожа, пеняешь мне, что я с единоверной мне христианкой обхожусь иначе, чем с мусульманкой». — «Что ж, ты, может быть, и прав; но, по нашим обычаям, неприлично смотреть женщине в лицо; только я знаю уж, что вы, франки, бессовестные люди».
И хотя впоследствии мы со старухой были в довольно дружеских отношениях, но в диван своего жилища она меня никогда не пускала. Зато я очень часто посещал ее террасу и по нескольку минут болтал с ее прелестной дочерью, в высшей степени привлекательной девушкой, о которой я и теперь вспоминаю с удовольствием.
За исключением греческих попов и итальянца Филипони, все жильцы этой вэкалэ были купцы, торговавшие произведениями Нижнего Египта и отправлявшие их в Европу и Александрию.
2 июня мы ездили в деревушку Эсбэ, на берегу моря, к жившему там французскому инженеру д’Арно, который занимался расширением и укреплением одного форта, построенного для защиты устьев нильского рукава Борхаз. Француз принял нас очень любезно; к нам приветлива была и его возлюбленная — красивая арабка, которая, по-видимому, страшно скучала в этом уединенном углу. Господин Арно был так любезен, что показал нам множество разных, очень удобных и практичных снарядов и оружий, приготовляемых им для путешествия во Внутреннюю Африку. Потом он повел нас к основанному Наполеоном форту Эсбэ. Тут явно были заметны следы турецкого хозяйничанья; турки многое изменили, многое перестроили и вообще всячески постарались испортить укрепление. Д’Арно уверял нас, что именно все то, что турки пристроили к прежнему французскому форту, надлежало немедленно срыть. Несколько далее в море выстроил он еще
