Гольденберг значительно сказал:
— Сейчас мы будем осматривать наш корабль. Если князь не найдет в нем, как говорится, изъянов, то завтра выходим в море. Я имею строгий приказ от самой государыни. — Он поднял указательный палец. — Едем на корабль.
У причала высилось трехмачтовое судно с округлыми боками яйцевидной формы. На первый взгляд казались неуклюжими и его темные бока, и низкие надпалубные постройки, и маленькие надтрюмные иллюминаторы, и тяжелая носовая часть. Что-то в нем напоминало топор, обращенный вперед не лезвием, а обухом. При этом даже с первого взгляда чувствовалась его особая прочность.
— Как вам нравится подобным деревенский башмак? — Поднимаясь по трапу, Гольденберг презрительно ткнул ногою в одну из дубовых досок правого борта.
Мичман пожал плечами:
— Имея подобные башмаки, можно пешком исходить полсвета. На таком корабле во льдах плавать не страшно. С древних времен поморы округлой формой бортов от ледяного давления спасаются. В России известны такие суда, раньшипами называемые.
— О, вы, русские, любите оригинальничать! Ни в Англии, ни в Голландии таких судов не строят.
В разговор вступил шкипер:
— Невысоко ценил корабельное искусство иноземцев покойный государь император Петр Алексеевич. Возвратясь из Голландии, он самолично изволил сказать моему деду, что тамошние мастера строят просто по навыку и опыту, без всяких хитростных чертежей.
Гольденберг нетерпеливо потряс рукой:
— Да-да-да. Может быть… Но готово ли судно к плаванию?
— Вполне, — сказал Белозерский.
— Можно выходить хоть сейчас, — подтвердил шкипер.
— Тогда я занимаю эту каюту и завтра с рассветом прибуду на судно. У меня еще есть дела в городе. А вы, князь?
— Я сейчас переберусь сюда. На берег сходить не буду. Тебе-то, господин шкипер, есть с кем проститься…
— Нет, ваше сиятельство. Семья моя осталась в Старосельске, откуда и сам я родом. Мой дом — на корабле.
— В Старосельске? — удивился мичман. — Верстах в сорока от него имение наше находится…
Рубцов широко улыбнулся:
— Был раз в имении вашем. По заказу вашего батюшки речную пристань оборудовал.
Гольденберг искоса поглядел на обоих:
— О майн готт! Значит, старые знакомые.
Вечером шкипер постучался в каюту мичмана:
— Простите меня, ваше сиятельство, если совет дам. Будьте подальше от господина Гольденберга. Наслышан я: пакостник он великий и Тайной канцелярии доносчик. К самому герцогу вхож.
Белозерский похлопал Рубцова по плечу:
— Спасибо, Дмитрий Ефимыч. Только я и сам не жалую господина начальника и дружбы его чураюсь.
Начальник экспедиции прибыл на судно с зарею. Лицо его было синее, как у утопленника. Шатающейся походкой он доплелся до дверей каюты и еле слышным голосом приказал вызвать к себе мичмана.
— Я совсем заболел от горя, князь. Вчера вечером при заключении сделки со знакомым купцом я получил письмо из дома. Родителя моей невесты требуют крупный залог в обеспечение нашего счастья.
Белозерский сочувственно посмотрел на немца:
— Что же вы решили, господин Гольденберг?
— Буду несколько дней сидеть в каюте и думать, как раздобыть деньги. Командуйте пока вы.
Мичман поклонился:
— Приложим силы к благополучному завершению экспедиции. Не горюйте, сударь!
Зашуршали распущенные паруса, и корабль повернулся кормой к городу.
Шли, отклоняясь в стороны. Северо-восточный ветер не давал возможности полностью попользовать полезную площадь парусов.
За дни плавания по Белому морю Белозерский хорошо ознакомился с судовой командой. Все матросы показали себя опытными моряками, способными и закреплять снасти и стоять у штурвала. Это были пожилые поморы, с полуслова понимающие приказания шкипера. К Рубцову они относились, как к родному отцу. Сам шкипер частенько захаживал в свободное время в каюту мичмана, любившего послушать неторопливые рассказы бывалого человека.
Подчиненные знали взаимоотношения начальников. Как-то, проходя по верхней палубе, мичман слышал отрывок разговора двух матросов:
— Князь да Дмитрий Ефимов немцу не чета.
— С такими по морю ходить можно.
Гольденберг начал задыхаться в прокуренной каюте. Было душно, и сильно болела голова. У выхода в Студеное море он с кряхтеньем и стонами выбрался на палубу. Какой-то комок вертелся в горле. Приходилось его заглатывать, а сухой рот судорожно ловил холодный ветер и не мог справиться с противным комком. Палуба то вставала перед глазами уходящей к серым облакам стеной, то с грохотом проваливалась куда-то, и в глазах рябило от белых барашков, срываемых ветром с гребней изумрудных воли. Цепко ухватившись за фальшборт. Гольденберг злобно поглядывал на пробегавших мимо веселых матросов. Он поминутно склонялся к бьющим о борт волнам, стараясь освободиться от ворочающегося в горле комка.
— О майн либер мутерхен! Зачем я связался с этой аферой? О деньги, деньги!
Заметив стоявшего на мостике Рубцова, он собрал силы и крикнул пронзительно и жалобно:
— Эй, шкипер! Отверните корабль, чтобы не так качало… Ой, какое мученье!
Тот отрицательно покачал головой:
— Волна захлестнет. Опрокинемся.
Только через неделю после выхода из Архангельска отощавший и ослабевший начальник экспедиции смог проглотить несколько ложек шеи. Мичман, его компаньон по столу, с аппетитом доедал большой кусок солонины.
— Когда мы вернемся, князь, прошу засвидетельствовать, что за все сие время я имею право получить кормовые деньги.
— Да вы, сударь, сидите-ка лучше в каюте, чтобы вас не мутило от волн. Смотрите, какими ледяными горами балует нас Студеное море…
На горизонте проплыла гора, похожая на стоящую у обрыва женщину.
— Точь-в-точь богиня Венус из Летнего сада в Санкт-Петербурге.
— Дорого бы я дал, — прошептал Гольденберг, — чтобы сидеть сейчас там, а не в этой холодной каюте! Но что поделаешь? Сам герцог предложил мне возглавить экспедицию… Да, океан — это не Невская першпектива. Не место для прогулок… Изволь разыскивать в этом хаосе тумана и снега ушедших ранее нас господ Беринга, Чирикова и Шпанберга. Я хоть и не имею морского образования, но могу распорядиться любым предприятием. Его сиятельство герцог очень большого мнения о моих способностях.
В каюту вошел Рубцов:
— Господа начальники, запас пресной воды иссякает. Осталось полторы бочки. На полдень от нас имеется остров. Как изволите распорядиться?
Белозерский внимательно просмотрел висевшую на стене рукописную карту:
