разорвётся, не позволила ни единой слезинке пролиться перед ним и никоим образом не показала, что эта печальная новость имеет для меня какое-то значение. Да, я сохраняла невозмутимое выражение лица и попросила свою почти сестру поговорить со мной; сказать что угодно, несмотря ни на что, чтобы поддержать наш разговор. Она поняла; она начала разговор с того, что спросила меня, как я думаю, будет ли у бизонов хорошая шерсть в начале предстоящей зимы!
Но, о, как я рыдала и оплакивала своего потерянного возлюбленного, когда была далеко, в поле или в лесу, вдали от белого человека!
Усердно работая, мы с Женщиной-Выдрой собрали урожай кукурузы и других садовых растений и убрали их, когда они высохли, а затем мы носили дрова, охапку ха охапкой, заготавливая их на зиму. И хотя моё любимый мандан ушёл, белый мужчина по-прежнему заставлял свою женщину-миннетари, следить за нами, куда бы мы ни отправились. День за днём, месяц за месяцем эта женщина худела и слабела, и с первым зимним снегом она слегла в постель и вскоре умерла. Белому мужчине, казалось, было все равно; он приказал нам помочь ее родственникам соорудить помост и привязать к нему её завернутое в накидку тело. Когда мы сделали это и вернулись в хижину, он сказал мне:
– Теперь, когда старуха ушла, вы обе будете моими жёнами. Ты будешь моей главной женой; твое место здесь, рядом со мной, на этой лежанке диване, а твоя подруга займёт эту лежанку. Поскольку ты главная жена, я надеюсь, что ты будешь поддерживать этот дом в хорошем состоянии. Вы будете сами виноваты, если в горшке не всегда будет хорошая еда и много дров под рукой. А когда вы не будете слишком заняты другими делами, вы будете выделывать шкуры, которые я принесу. Если ты не глупа, то заставишь свою подругу работать так же усердно, как и ты, и даже ещё усерднее. Теперь ты поняла всё, что я сказал?
Много месяцев назад я предвидела, что это произойдёт, и ужасно этого боялась, а теперь, когда это произошло, я так испугалась, что не могла ничего ответить, даже кивнуть головой. Я была напугана больше, чем тогда, когда меня схватил в реке воин миннетари; и на этот раз я была напугана до такой степени, что почувствовала, что не в силах шевельнуть пальцем. Женщина-Выдра тоже была напугана; она плакала. Белый человек замолчал. Я слышала, как он тяжело дышит, как бывало, когда он сердился, но я не могла смотреть на него; я оставалась на своей лежанке, согнувшись пополам, и, о, как же мне было больно на сердце! Затем, вскоре, я услышала, как он вскочил со своего ложа; он схватил меня, поднял и бросил на своё ложе, крикнув:
– Я научу тебя слушаться меня! А теперь оставайся там, где тебе и положено быть!
Друг мой, это была ужасная ночь! Вот так и случилось, что я стала старшей женой Шарбоно!
До этого места, сын мой, Сакаджавея рассказывала о своих приключениях, когда вошел её мужчина и на время покончил с этим. И он пришел сердитый, проклиная своё невезение, потому что проиграл хорошую лошадь, которую мы ему подарили. Но это было ничто по сравнению с тем, что произошло на следующий день. Было около полудня, когда сын Сакаджавеи, красивый, крепкий мальчик одиннадцати или двенадцати лет, вернулся из деревни, куда он отправился с юными друзьями-манданами. Его мать представила его нам, и он поприветствовал меня на своем родном языке. По-французски он говорил почти без индейского акцента. Вскоре после того, как он вошёл, вошёл его отец и спросил, чья лошадь привязана у входа в хижину.
– Это моя! – гордо ответил мальчик. – Это подарок от моего близкого друга, Большого Хлопкового Дерева.
– Ха! Неужели? – воскликнул Шарбоно, потирая руки и счастливо улыбаясь. – Что ж, сын мой, ты можешь одолжить её мне на время. Прошлой ночью я проиграл хорошую лошадь в игре «спрячь пуговицу», так что сейчас поставлю твою лошадь против него и отыграю её обратно.
И с этими словами он ушёл, а мальчик разрыдался:
– У меня было три лошади, – причитал он, – и он проиграл их. А теперь он забирает у меня эту и проиграет её. У меня никогда, никогда не будет лошади, которая была бы моей собственной!
Бедный мальчик! Мне стало его жаль. Моё отвращение к этому Шарбоно росло, и мои товарищи презирали его так же сильно, как и я. И, конечно же, этот человек действительно проиграл лошадь. Он пришел вскоре после наступления темноты, не сказал мне ни слова, приказал своей служанке поставить перед ним еду и, поев, молча курил до самого отхода ко сну. Воистину, это было несчастливое жилище. Это угнетало моих товарищей и меня, и теперь, когда ему больше не на что было играть, Шарбоно большую часть времени оставался с нами, сетуя на свои проигрыши и намекая, что он мог бы вернуть их, если бы мы только дали ему что-нибудь, что он мог бы поставить в игре. Мы не поняли этих намёков. Три или четыре раза, по моей просьбе, Сакаджавея начинала рассказывать мне о своих приключениях с Льюисом и Кларком, но Шарбоно всегда отвлекал её от этого рассказа и рассказывал о том, что сделал он; о том, что без него экспедиция никогда бы не достигла водопадов Миссури; поэтому я никогда так и не услышал полностью её рассказа обо всём этом.
Твоя почти мать, Земная женщина, и Женщина-Ворона тоже хорошо это знают, так что позволь им рассказать это тебе.
Любила ли Сакаджавея Шарбоно? – спрашиваешь. Ты. Не знаю, как насчет любви. Она скорее была для него матерью; была терпелива с ним, выносила его вспышки гнева; и, без сомнения, была верна ему до конца. Ради своего сына, которого она очень любила, она была уверена, что будет добра к отцу. Она была, несомненно, добра с нами, путниками из лагеря пикуни, и очень заинтересована в моём стремлении заключить мир между ними и шайенами. Да, и именно по её собственному предложению я повлиял на интерес Тяжелой Шкуры к магии и таким образом убедил его решительно выступить за заключение мирного договора с шайенами, чтобы он мог увидеть их чудесные талисаны – Священные Стрелы и Шапку Бизона. В сопровождении шайена – вождя манданов, Большого Человека, мы посетили лагерь шайенов на Малой Миссури и договорились с их вождями о большой мирной встрече между ними и пикуни, которая состоялась ранней весной следующего года. Это была,
