с гвоздями. Справа над пасажирским сиденьем кусок винила от крыши треплеца на ветру. Вспоминаю, как плавно шла тачка Далтонов. Типа как облако, и я в ней плыл над всей этой хуетой. Другим можно, а мне чё, нельзя?
Потом слышу рубящий звук винтов и вижу – люди на улице головы задирают. Значит меня с вертолета засекли. Глядю в зеркало и вижу коповозку. Она еще далеко, но приближаица. Коповозка всегда приближаица. Сворачиваю на 101-ю, там пробак, но я несусь сквозь поток, сигналя и обходя по обочине. Все меня пропускают. Сзади уже две коповозки. Сидят на хвосте, врубили мигалки. Вижу указатель на Юнион Стейшн. Блять, думаю, мне же в другую сторону. Съежаю с шоссе и гоню по боковым улицам. Может, думаю, от вертолета меня деревья скроют. Коповозки не отстают, а на перекрёстке еще несколько поджидает. Выскакиваю обратно на 101-ю. Теперь точно на юг. Копы за мной и надо мной, и все перед ними расступаюца.
Чё-то я опять не туда еду. Теперь по 60-й в сторону Риверсайда. Узнаю место, патамушта тут мой двоюродный брат живёт. Вернее, жил до того, как влез на кухню, где спиды готовили. Там ниггу и шлёпнули. Ниггам всегда нада чё-нить на халяву урвать.
Врубаю радио: чё там обо мне гаварят? Вижу вертолёт сбоку, этот с телека. Оператор свесился, объектив на меня наводит. Круто: третий раз за два дня в телебизоре буду. Прям раздуваюсь от гордости. Выжимаю газ до упора. Бензин почти на нуле, а за мной уже шесть коповозок. Не считая шерифа.
Проскакиваю Онтарио и Чино и пропускаю съезд на юг 15-й в сторону Мексики. Проежаю через Риверсайд, и ясно, что щас заглохну; сворачиваю на юг по 215-й, но знаю, что нада убраца с шоссе. Съежаю и еду через центр Морено-Вэлли, тачку трясёт, движок кашляит, а копы так и сидят на хвосте, и вертолёты рубят винтами воздух. Машу в камеру.
Торможу у почты, выскакиваю из тачки и ныряю внутрь. Палю в потолок, все вижжат. Ору, чтоб заткнулись.
– Молчать! – ору. – На пол все! – Ложаца, тока старуха одна никак не ляжет. Ору ей: – На пол, сказал!
Она в слёзы.
Полиция уже у почты. Тачек двацать. Мне в большое окно всё видно.
Чёрный коп кричит в матюгальник:
– Ван Го Дженкинс! – кричит. – Сынок! Проиграл ты. Выходи по-хорошему!
– Ничё я не проиграл! – ору через стекло. Но он не слышит. Велю худой блонде на полу: – Ползи сюда! – Ползёт. – Встань! – Встаёт. Обхватываю её вокруг шеи и приставляю дуло к башке. Иду к двери и чуть высовываюсь, прикрываясь блондой. – Пристрелю её! – ору. Блонда в слёзы. – Пристрелю, блять!
– Давай поговорим, Ван Го! – кричит нигга с матюгальником.
– Хуйсаси! – ору.
– Что ты хочешь? – кричит.
Вижу: телебизионщики к съемке готовяца. Камеру на меня навели. Ору:
– Денег хочу и тачку другую!
– Это мы можем организовать, – кричит.
– Вот и давайте, – ору. Иду назад и бросаю блонду на пол. На меня пялица чёрная старуха. – Чё вылупилась, сука старая?
Башкой трясёт.
– Что у тебя в жизни случилось? – спрашываит.
– То и случилось, что жизни не случилось – гаварю. – Заткнись, блять.
– Сдайся им, сынок, – гаварит старуха.
– Ты мне не мамка, я тебе не сынок.
– И на том спасибо – Господь уберёг.
– Ща не убережёт, – гаварю.
Молчит.
Перещитываю лежащих. Понимаю, что нет почтовых работников. Бегу к окошкам – за ними пусто. У меня семь заложников. Теперь главное – тачка. Ору в окно:
– Тачку давайте, блять!
Все камеры наведены на меня. Их уже три. Вижу дикторшу из новостей. Машу ей. Звонит телефон. Бегу к нему. Интересуюца судьбой какой-то посылки. Я такой:
– Нет у меня твоей ибучей посылки! – Бросаю трубку.
Телефон снова звонит. На этот раз копы.
– Всё равно придётся тебе сдаваться, Ван Го, – слышу. Тот же голос, тока без матюгальника.
Я ему:
– Не сдамся, блять. Тачку давай!
А он такой:
– Машина скоро будет. Может, отпустишь кого-нибудь?
– Эй, грымза старая, – кричу и рукой на старуху показываю. – Вали отсюда. Тока молча, а то пристрелю.
Старуха встаёт и медленно, очень медленно идёт к двери. Потом выходит на улицу и шуруит через парковку, как молодая.
– Окей, – гаварю в трубку. – Отпустил.
– Машина скоро будет, Ван Го.
Вешаю трубку, потный как свинья. Надо было прикончить ту багатую сучку. Она во всём виновата. Не пошла бы в полицию, не бегал бы щас. И Рейниша виновата, патамушта явилась со своей пушкой и позволила её отобрать. И мамка, само собой, виновата, патамушта залетела от ублюдка и родила меня. И тренер баскетбольный виноват. И беложопый учитель в школе. Все виноваты.
Минут через десить пятнацать опять звонит телефон. Тот же коп.
– Машину доставили, – сообщаит.
Я такой:
– Давно пора.
Вижу: заезжает на парковку. Маленькая красная спортивная. Выглядит ахуенно. Так-то лучше, гаварю сам себе.
– Окей? – спрашываит коп в телефоне.
– Окей, – гаварю. – Сейчас выйду с блондой. Она со мной поедет.
– Окей, – гаварит коп. – Полегче с ней. И не паникуй.
– Сам не паникуй, хуй, – гаварю и вешаю трубку. – Ты, – и рукой на блонду показываю. – Тебе сколько лет?
– Шеснацать, – отвечаит.
– Не паникуй, – велю.
Свет снаружи кажица ещё ярче. Все камеры наведены на меня. Копы держат на мушке. Шептю блонде:
– Без глупостей. – Идём к тачке. Ору копам: – Тока дёрнитесь! Тока посмейте. Я ей башку разнесу.
Тачка совсем, блять, маленькая, блонда никак не может перелезть через тормоз на пассажирскую сторону. Я ей: не паникуй. И лыблюсь в камеры. Поворачиваю ключ в зажигании и БЭМЦ! Не знаю, чё такое. Думаю, может, шмальнули меня. Сначала темно в глазах, потом весь в порошке каком-то. Потом за волосы из тачки выдёргивают, бросают на землю. Не пойму, чё происходит. Кто-то по рёбрам бьёт. Кто-то руку хватает – сломана она, что ли?
– Чё это было? – спрашывую.
Копы ржут.
– Воздушная подушка, мудила, – отвечаит кто-то.
Глядю вверх, вижу камеры. Меня на ноги ставят, опять бьют. Плевать. Камеры включены. Я буду в телеке. На весь экран. В телеке. И такой:
– Привет, мам! – И такой: – Привет, сестрёнка! Зацени. Я в телеке!
7
Была середина июля – духота и влажность такие, будто ты не в городе, а в огромной тарелке супа. Я сидел в кабинете и не мог дождаться, когда наконец установят оконный кондиционер. Снял трубку с громоздкого черного телефонного аппарата и набрал своего литературного агента.
– С ума сошел? – сказал он, едва услышав мой голос.
– Пока нет вроде, – сказал я. – Почему ты спрашиваешь?
