в пятидесяти шагах от берега реки. Там вождь оставил нас. Мы спали до рассвета, потом прошли вверх по реке, где берег был пологим, напились, искупались и пошли назад в кустарник. Мы поели, что было у нас с собой – для многих это были последние припасы – а потом растянулись на земле и отдыхали весь этот длинный день. Скоро все задремали, и Один Рог сел и сказал:
– Это не дело; один или двое из нас должны быть постоянно на часах, чтобы враги, которые могут здесь пройти, нас не обнаружили и не привели всех воинов из лагеря, чтобы напасть на нас врасплох. Первым буду дежурить я. Кто будет со мной?
– Я буду, – ответил я, прежде, чем кто – то смог что-то сказать, и мы с ним спустились к нижнему краю кустарника.
Оттуда мы могли видеть часть прерии. Между нами и рекой были несколько больших хлопковых деревьев, но саму реку мы не видели, потому что берег в этом месте был высоким. Мы недолго там просидели, когда увидели несколько табунов лошадей, уходящих в прерию пастись, и с каждым табуном был пастух, который при первых подозрительных признаках готов был вернуть животных в загон за лагерем.
– Я так и думал, – сказал Один Рог. – Там мы напасть на табуны не сможем. Придется некоторым атаковать лагерь, а остальные должны будут сломать ограду и выгнать лошадей. Без сомнения, наш вождь поручит мне атаковать. Я рад. О Солнце, поспеши! Поспеши пройти свой путь через сине небо к своему вигваму на западе! О ночь, приходи скорее и скрой нас, когда мы нападем на вражеский лагерь!
По двое-трое и более крупными группами охотники пересекали прерию и входили в лес, чтобы поохотиться. Я вспомнил, сколько следов дичи мы видели, и сказал Одному Рогу, что, похоже, они часто ложатся спать голодными.
– Нет, не совсем так, – ответил он. – Их женщины собирают много разных корней, и они набивают ими живот, когда им не хватает мяса. Ха! Подумать только! Каждый день жевать безвкусные, похожие на дерево корешки!
– Да. Это жалкое существование, – согласился я.
Утро продолжалось, мы стали сонными и с трудом держали глаза открытыми. Мы ничего не видели и не слышали, кроме тех дальних пастухов, до самого полудня, когда заметили одинокую женщину, бегущую к нам со стороны лагеря. Она стремительно бежала через лес, время от времени останавливаясь, чтобы оглянуться, и теперь мы увидели преследователя – одинокого мужчину, бегущего по её следу. Она прибежала прямо к нам и остановилась в растерянности в двадцати или тридцати шагах от нашего убежища. Я подумал, что это самая красивая девушка – за исключением Голубки – из тех, что я когда-либо видел. Она была высокой и стройной, длинноволосой, большеглазой, и, о, какой же ужас был в ее глазах. Она оглянулась и увидела, что мужчина её догоняет и скоро настигнет, потом она повернулась и посмотрела в нашу сторону, а потом в сторону реки. Я заволновался. Я хотел вскочить и побежать к ней на помощь. Один Рог, казалось, понял, что я подумал; он протянул руку и, сжав мое колено, прошептал: «Не двигайся, пока не скажу!»
Снова девушка оглянулась на мужчину, который был уже совсем рядом, и с тихим стоном повернулась и побежала прямо к реке. Тут я снова попытался побежать к ней, но тяжелая рука Одного Рога остановила меня:
– Не время! – прошептал, или скорее прошипел он мне на ухо. И вот девушка оказалась на краю берега и прыгнула с него, и мы услышали плеск воды. Мужчина не успел ее перехватить. Он издал гневный рёв, когда она исчезла, сбросил одежду, положил лук и тоже прыгнул с берега. .
Когда он упал в воду, мы вскочили побежали к берегу. Мы увидели девушку, медленно плывущую к противоположному берегу, и мужчину, который мощными гребками нагонял ее. Один Рог немного обогнал меня и, прежде чем я смог это сделать, он выпустил стрелу в мужчину, и она вонзилась тому в левое плечо. С ужасным криком боли и удивленияон перевернулся на спину и увидел нас; до сих пор я помню страх в его широко открытых глазах и серое лицо с перекошенным ртом. Когда он испуганно вскрикнул, девушка оглянулась, увидела его, увидела нас, и мы едва поверитли своим ушам, когда услышали ее вопль:
– О, родные мои! Помогите мне!
Я уже нацелил стрелу на мужчину; этот жалобный крик на моем языке придал сил моим рукам. Я спустил тетиву так быстро, как никогда раньше, и она ударила в грудь похитителя женщины, войдя до оперения,и тот с хриплым криком взмахнул руками и погрузился в воду. Я положил лук и прыгнул в воду, глубоко погрузившись в нее, потом всплыл и подгрёб к девушке. За собой я услышал плеск и понял, что Один Рог тоже прыгнул, чтобы помочь ей. Ее платье напиталось водой, оно затрудняло её движения и тянуло её вниз, и она едва не пошла ко дну, когда мы, я справа и Один Рог слева, пришли ей на помощь. Он крикнул, чтобы она положила руки нам на плечи. Она не потеряла рассудок от страха, и сделала то, что было сказано, хотя мы боялись что она, охваченная страхом, обхватит нас. Она не создавала нам неудобства, и мы проплыли с ней вниз по течению мимо высокого берега и вылезли на берег там, где он стал низким, покрытым галькой. Она упала на него и начала плакать, и наши друзья, которые проснулись ещё от крика врага, в которого попала стрела, прибежали и столпились вокруг нас. Один из них, молодой воин по имени Голова Быка, наклонился и посмотрел в лицо девушки, и, от удивления хлопнув себя ладонью по губам, сказал:
– Ничего себе! Это же Антилопа, моя двоюродная сестра!
С громким криком девушка вскочила и вцепилась в него, умоляя спасти её. Он погладил её плечи и откинул волосы с её лица, сказав ей, что теперь она в безопасности. А потом Один Рог сказал, что мы рискуем, оставаясь на открытом месте, и нужно вернуться в кустарник. По пути Один Рог и я захватили свою одежду и оружие. Ружья мы с собой не брали.
Многие из нашего отряда узнали девушку, но я не помню, чтобы прежде видел её.
Она была дочерью человека из северных черноногих, Хвоста Черепахи, сестра которого была матерью Головы Быка. Мы уселись вокруг неё в нашем убежище и стали ждать, когда она
