Я выскользнула в боковую дверь, облокотилась о поручни и вдруг поняла, чем так привлекала засыпанная гравием дорожка между рельсами птиц и животных. Запах свежих отходов жизнедеятельности, который, как мне сначала показалось, идет из туалетов, на самом деле исходил от самих рельсов. Открытые сточные трубы привлекали голодных собак и кур. Под колесами поезда, сказали мне машинисты, на каждом отрезке гибло по меньшей мере три петуха и пара ворон, слетевшихся на их трупы.
Мы подъехали к полустанку, и Ань Лак позвал меня в кабину. Он повесил на крюк за окном поезда тяжелое металлическое кольцо и двинулся вперед на полных парах. Кольцо с громким треском исчезло, и на его месте появилось другое. Ань Тхюи снял его, развернул записку, написанную от руки, и внимательно прочел. «Приближается С3», — говорилось в послании, также было указано время и номер станции. Ань Лак взглянул на часы, быстро посчитал в уме и дал газу. Через семь минут мы свернули на боковой путь. Я едва успела вздохнуть три раза, как мимо пронесся С3. Это было впечатляюще и страшно. Поезда сообщались друг с другом лишь посредством станционных смотрителей, которые держали друг друга в курсе и руководили сложной игрой в «кто съедет первым», что продолжалась ночью и днем на одном-единственном пути.
Опасность миновала, и Ань Лак улегся в гамак, а Ань Тхюи затушил очередную сигарету и налил себе чаю. Я собралась с духом, подсела к нему и прошептала кое-что на ухо. Он улыбнулся и подумал секунду, потом медленно кивнул.
В течение следующего часа мне позволили осуществить детскую мечту и сделать то, чем я грезила с шести лет.
Я вела поезд.
Мамочка, привет! Вчера раздобыла тампоны — выменяла на них лекарство от аллергии. Какое облегчение!
Нячанг выглядел бы как любой другой пляжный курорт в любой стране мира, если бы не продавцы фруктов, которые сновали между обмякшими телами туристов, щедро намазанными маслом для загара. В море не было ни одного купающегося вьетнамца, и даже пляжные кафе были рассчитаны на западные вкусы и пестрели западными лицами. Это было место для комфортабельного отдыха, где не надо было знать ни слова по-вьетнамски или разговаривать с местными напрямую, не считая официантов и гостиничных служащих. Местные жители давно разглядели преимущества туго набитых кошельков, которые оказывались одновременно в столь небольшом пространстве, — они расставили вдоль пляжа шезлонги, сдаваемые в аренду по доллару в день. Толпы лоснящихся раскормленных тел, жарящихся на солнце, как дрова на просушке, породили новую индустрию, в которой работали исключительно морщинистые старухи с мускулистыми руками и узловатыми пальцами. Они предлагали жесткий массаж с песком за четыре доллара в час, в крайнем случае, соглашались на три.
Я слушала, как старухи обсуждают свою вялую клиентуру, удобно устроившись на крошащемся каменном парапете, который шел вдоль пляжа. Хотя работали они по одиночке, каждое утро собирались вместе и решали, кто займется клиентами и на чем следует сосредоточить силы. Тут было не обойтись без опыта наблюдений за культурными предпочтениями и тонкого понимания самых уязвимых мест человеческой натуры.
— Немцы воняют, — провозгласила Фе, сморщила нос до самого лба и отмахнулась от воображаемого запаха. — Даже после купания.
Израильтяне, хоть и придерживались более высоких стандартов личной гигиены, были виновны в куда более гнусном грехе. Они жалели денег и нередко пытались сбить цену уже после оказания услуг — привычка, которую вьетнамцы считали исключительно своей прерогативой.
— А американцы? — спросила я, старательно выговаривая слова с европейским акцентом.
К моему огромному облегчению, массажистки одобряюще закивали.
— Америка номер один! — дружно ответили они. — Стоит пожаловаться, что тебе плохо, и они сразу вспоминают о войне. И чувствуют себя виноватыми. Французы тоже.
Фе задрала рубашку на спине, продемонстрировав ужасную шишку в персик величиной на пояснице. Я вздрогнула. Она рассмеялась.
— Муж, — пояснила она и замахнулась кулаком. — Бум!
Она затопала босыми ногами по парапету.
— Он погиб в Камбодже. Я была так рада.
Женщина постарше пристально посмотрела на меня распухшими от солнца глазами.
— А ты откуда?
Я обдумала варианты. Что лучше — слыть вонючкой, жадиной или идиоткой? Выбор невелик.
— Из Италии, — соврала я.
Они дружно закачали головами.
— У итальянок кожа бархатная, — сказала одна и ткнула костлявым пальцем мне под ребра.
Я попыталась воспроизвести то, что мне кричали дети, когда я путешествовала по центральному нагорью, где иностранцев не видели почти двадцать лет.
— Лин со. Русская.
— Идиоты! Наглые воры! Псы паршивые!
Массажистки прямо-таки вышли из себя и принялись поливать грязью своих несчастных союзников, пока одна не подытожила все единственной фразой:
— Одно слово — русские.
И они погрузились в угрюмое молчание.
Я как можно деликатнее начала прощупывать тему, как врач ощупывает больной зуб. Чем именно так досадили эти наглые и паршивые псы?
К моему удивлению, готового ответа у них не нашлось. Они что-то пробурчали о том, как русские мужчины приводят на пляж вьетнамских подружек, целуют и обнимают их у всех на виду, но подобное вытворяли на пляже целыми днями не только они, а ночью под уединенными пляжными зонтиками можно было увидеть и кое-что похуже.
Когда мне наконец удалось их разговорить, оказалось, что проблема вовсе не в поцелуях. Дело обстояло гораздо серьезнее и затрагивало национальную гордость. Русские туристы пришли на смену раскованным и легким в общении американцам, однако не выполняли главную задачу — тратить больше денег. Напротив, они превратили Вьетнам в место дешевых отпусков, приезжая толпами, чтобы поразвлечься с местными женщинами и погреться на непривычно ласковом солнышке, после чего возвращались домой, не опустошив и малой части своего рублевого счета. Непростительный грех.
— Пора работать, — вдруг сказали женщины и отряхнули песок с икр.
Время не было проведено зря: они изучили загорающих и были готовы застолбить свою территорию. У них все было тщательно рассчитано, как расстановка игроков в матче на Суперкубок. Вон тот кругленький американец, похожий на гору дрожащего желе, — им надо заняться прямо сейчас, пока солнце не поджарило его белую, как рыбье брюшко, кожу, окрасив ее в цвет сырого мяса. Молодая парочка — учитель английского, отправившийся на год в Токио, и его японская подружка как раз дулись друг на друга, и это вряд ли закончится раньше обеда, как и в предыдущие три дня. Он мог бы согласиться на массаж сейчас, чтобы заставить ее поревновать, — а она наверняка захочет сделать массаж ему в отместку. И отлично.
