Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
Большая часть пассажиров вышла по пути на каких-то игрушечных станцийках, иногда просто микроскопических помостах на сваях с деревянной будкой. Некоторые заходили, проезжали одну-две остановки и также высаживались, лица их были то ли отрешенные, то ли скучающие. И я понял, что это богатые люди, и они здесь живут — то есть отдыхают от мира, оставленного внизу. К их жилью — небольшим отелям, коттеджам, домикам, бревенчатым избам — проложены узкие тропки посреди глубоких сугробов, над которыми плывут только их головы и плечи. Это был настолько отдельный мир, что я не уверен, что эти люди, попадавшие иногда в кадр, остались на моих пленках. По-настоящему мы бы должны были быть прозрачны друг для друга. И хотя — теоретически — они могли разориться и обнищать, я мог разбогатеть (скажем, снять гостиничный номер на сутки или двое), богатство продолжало оставаться вопросом не денег, а состояния: твердого, жидкого или газообразного. Такие видения даоса. Однако, спустившись, я переоценил задним числом не саму книгу, но образ Волшебной горы у Томаса Манна. Я понял, что кого-то это магическое видение горы способно околдовать не меньше, чем меня мой вгрызающийся в гору зубчатый поезд.
Мне не повезло в этот день с дымкой, не повезло взобраться на смотровую башню на вершине Риги, откуда и открывается знаменитый вид, но одновременно невероятно повезло, что до открытия туристического сезона еще оставалось дней десять. Не то я бы только и делал, что натыкался по всем сторонам света, куда ни пойди, на группы пялящихся и фотографирующихся туристов с энергично лопочущими на всех существующих языках экскурсоводами (у японцев и американцев особенно популярны туры типа «Швейцария за три дня») и где-нибудь уже тихо блевал в уголке, подыхая от мизантропии и злясь на себя.
Сейчас же прибыли только дикари-одиночки и несколько пар, почти сразу же рассеявшиеся. Железнодорожник показал мне едва освещенный туннель, я поднялся лифтом в отель «Риги-Кульм», прошел по цепи почти пустых ресторанов, толкнул дверь и оказался в снегу. От отеля расходились какие-то путаные тропы, по одной из которых я и стал подниматься, поленившись натягивать свитер и скользя в легких туфлях на кожаной подошве. Единственный раз мне могли пригодиться здесь солнцезащитные очки, и я их позабыл взять с собой.
На самом верху я встретил молодого американца с рюкзачком за спиной, крепившего лыжи на ногах. Он сказал, что башня со смотровой площадкой, кажется, закрыта — поскольку она обледенела и забираться на нее теперь очень опасно. Ограждение ушло под снег, кое-где только чернели пунктиром верхние перила, и к башне на самом деле не вело ни единого следа. Я с изумлением посмотрел на американца — он говорил об опасности, стоя на вытоптанном пятачке снега, где и происходил наш разговор, в двух шагах от километрового обрыва, — я с опаской подошел к краю и заглянул вниз, на дне его поблескивали, будто потеки остывающего олова, воды озера. Все было затянуто дымкой, далеко внизу огибал утес стрекочущий белый самолетик. Мое изумление сменялось любопытством: неужели этот предостерегавший меня безумец ринется сейчас на своих лыжах куда-то вниз, словно Бонд — Джеймс Бонд. Может, это мне все здесь кажется крутизной, а он досконально знает все трассы спусков, но, обернувшись, я увидел его осторожно ступающим по снегу уже в полусотне метров от пятачка. Между нами торчал превышающий рост человека деревянный заснеженный крест. Может, я не разглядел, ослепленный снегом, и на ногах у него были эскимосские лыжи? Или же все это было какой-то шуткой в духе кастанедовского Дона Хуана?
Ответа я не узнал, потому что вдруг небо резко потемнело, солнце, только что сиявшее из-за башни, все в ореоле снежных искр, погасло, снежный заряд надвигался скорее, чем я успевал соображать. Его было видно, и он приближался, идя наперерез. Я сразу вспомнил все, что слышал о таких моментальных переменах погоды в горах, и чтобы одним крестом на вершине не стало больше, спешно потрусил по протоптанной в глубоком снегу и петляющей, будто заячий след, тропе — начав задыхаться, поскальзываясь и стараясь не потерять из виду станцию внизу и не оступиться в тех местах, где кто-то уже проваливался по грудь и по пояс в снег до меня, оставив следы барахтанья и подмерзшие норы от глубоко ушедших в снег ног. Никто здесь ни за что не отвечал — сам залез, теперь каждый за себя. От чувства небывалой свободы, красоты видов, слепящей белизны нетронутого снега все находились будто чуточку под эфиром.
Достигнув станции, я закурил сигарету и приложился к траппе в фляжке — только теперь я ощутил, насколько продрог за полчаса на вершине. Все дальнейшее будто снилось. На «цуге» трясло, на корабле качало. Я отснял все пленки, что были у меня с собой. Уже внизу, в Фитцнау, где растут пальмы и цветут магнолии, пошел дождь и небо затянуло окончательно. Удивительно, но на обратном пути мой домик показался ненадолго в прорехе тумана. Будто изба на курьих ножках, спустившаяся к самой воде, он принялся голосить при виде проплывающего мимо жильца: «Куда это ты собрался?! Где твой дом? И где ты?» Что я ему мог ответить? И пока берег не пропал за пеленой усиливающегося дождя, я ответил самое простое: «Мой дом там, где меня ждут мои. Сегодня я был на Риги-Кульм — и гора оправдала свое название. Кульминация позади. После такого надо уезжать».
Оставалось еще несколько мелких дел, переселение на три дня в гостиницу «Сент-Никлаусен» («орднунг» дал сбой, ошибка была заложена в нем изначально), прощальные обеды, ужины и прогулки. Затем Люцерн и утренний поезд прямо в Цюрихский аэропорт. Откуда моя сумка с рукописями — месяцем работы — отправится без хозяина в мусульманский Тунис, но тот изрыгнет ее (возможно, из-за последнего кусочка украинского сала, оставленного гостившими у меня бывшими львовянами, — грех было выкидывать, — и початой бутылки «Монтепульчано» — спасибо им), и на третий день по возвращении служба розыска Шереметьева доставит мне незадачливую путешественницу прямо на дом, в Ясенево, на южной окраине Москвы, где мы снимаем с женой квартиру. Правду говорят: все хорошо, что хорошо кончается.
В Швейцарии я писал повесть о жизни в одной исчезнувшей стране, занимавшей 1/6 часть суши. Теперь, сидя в Москве, пишу о Швейцарии — о привидевшейся горе Риги и жизни на берегу озера. Хотя, может, это только кажется, и на деле я пишу только о себе, или о России, или для России, а также для Галиции (ставшей для меня «малой родиной», так получилось), для бывших львовян и для жителей исчезнувших стран, — пишу о чем-то столь же далеком и абстрактном для них, как жизнь на Марсе. Для кого я пишу, это очень спорный вопрос.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 111
