Ознакомительная версия. Доступно 166 страниц из 1102
тут иерархи сдались. Умирать никоторый из них не хотел. Так Григорий Цамвлак 15 ноября 1415 года стал митрополитом Киевским. Так, в то время, как западная католическая церковь стремилась к единству, избирая единого папу вместо прежних трех, восточно-православная распалась надвое, после чего началась долгая пря с обличениями и проклятиями со стороны Фотия, пря тем более горестная и нелепая, что Григорий Цамвлак, Киприанов выученик, был строг и стоек в заветах православия, и отнюдь не собирался мирволить Витовту в утеснении католиками восточной церкви.
Меж тем самому Витовту казалось, что он победил, почти победил. Он не оставлял стараний поставить в Орде своего хана, скинув Керим-Берды, и уже готовил ему в замену другого сына Тохтамышева, Кепека. И добился-таки своего, и Керим-Берды в очередную погиб в результате нового заговора (и было это в 1414 году), но Едигей сам воротился из Хорезма на Волгу, и Кепеку тотчас пришлось бежать обратно в Литву, а Едигей посадил на престол Большой Орды Чекры-Оглана… Овладеть Ордою, заставить татар работать на себя, Витовту опять не удалось. И так сошлось, что все теперь упиралось в дела церковные, в бытие (или же небытие!) Русской православной церкви.
Глава 44
Анфал вернулся на Вятку осенью. Жена всплакнула. Несторка, сперва не признав, бросился на шею отцу. Анфал узнал, что круг почти не работает, что многие разбрелись поврозь. Что те и те прежние «ватаманы» убиты, что всеми делами заправляют Рассохин с Жадовским и еще от имени великого князя Московского, что, словом, созданное им мужицкое или, точнее, казацкое царство приказало долго жить, и ежели он хочет что-то еще содеять, надобно все начинать сызнова. Жена истопила баню. Поставила на стол скудную снедь.
– И хоромина та, прежняя, сгорела! – добавила, присовокупив, что тем только и остались живы, что прежние ратники Анфаловы иногда помогут, принесут убоины ли, печеного хлеба. Сама же вот садит огород. Несторка когда поможет, большенький уже. – Вот капуста своя! Целая кадь. Рыба, лонись, хорошо шла, засолили.
Подперев щеку загрубелой в постоянных трудах рукой, присела к столу, жалостно глядела на мужа, как ел, двигая желвами скул, какой худой стал да старый! Глядела на его поседелые, редкие волосы, тихо плакала про себя, не узнавая прежнего красавца мужа.
Над головою, в низкой, срубленной абы как, хижине слоисто плавал дым, лохмы сажи свисали с потолка, набранного из плохо ошкуренного накатника, бедная деревянная утварь, потрескавшаяся, потемнелая, пряталась по углам. «Горюшица моя, горе-горькая!» – думал Анфал, продолжая есть и роняя редкие слезы в деревянную миску. Пока сидел, злобился мало и думал о семье. А теперь, вот она, постаревшая верная жена, вот он – сын, со страхом и обожанием взирающий на вернувшегося из небытия отца. Вот это я и нажил всею жизнью своею! – думал, ел и не понимал – что же теперь!
– Хлеб-то есь? – вопросил.
– Когда и кору едим! – возразила жена. Подала сухой, ноздреватый, похожий на катышек сухого навоза, колобок.
Анфал отстранил рукой, тяжело вымолвил:
– Будет хлеб!
– К Рассохину пойдешь? – вопросила жена.
– Он ко мне придет да и в ноги поклонит! – твердо пообещал супруг.
Единый глиняный светильничек, заправленный растопленным жиром, едва освещал горницу. Легли, потушив светец, вместе. Изба быстро выстывала. «Как вы тут зимой?» – вопросил.
– Соломой да лапником обложим, да и снегом заволочим, так и живем! – сказала.
– Батя, а ты все три года в яме сидел? – хрипло вопросил сын, взобравшийся на полати.
– Все три! – ответил Анфал. – Едва не ослеп. Спи!
– Устала я без тебя! – тихо призналась жена. – Вот ты со мною рядом и опять мочно жить! Рыбы наловим, да по зимам Несторка путики на куроптей ставит!
Анфал молча прижал женку к себе, не давая ей говорить, боялся сам возрыдать, слушая невеселый рассказ.
Из утра начали подходить люди. Спрашивали: «Ты живой, Анфал?», иные рассматривали, как зверя в клетке, иные молча, крепко жали руки, обнимались. Звучал рассказ о тех, кто погиб, отбежал, схвачен татарами да и уведен в Орду. Кирюха Мокрый хозяйственно притащил кленовый жбан пива, пояснил: «К тебе, атаман, сейчас приходить будут все, кому не лень, а у хозяйки твоей, вишь, и снедного-то пооскуду!»
Свежим хлебом снабдил низовский купец Прохор. Долго, с опаскою оглядывал Анфала, верно, прикидывал – сколько ты, мол, стоишь теперь?
– Не сумуй! – ответил Анфал, верно поняв разглядыванья торгового гостя. – Оклемаю – и ты от меня покорыстуешьси!
Жена робко заметила, что вот, мол, тоже человек, восчувствовал!
– Был бы человек, – отверг Анфал, – вам бы хлеба принес, когда вы тут кору жрали!
Рассохин все не шел, верно, чуял, что будет непростой разговор. Зато шумно ввалился Онфим Лыко, тряс за плечи, давил в объятиях и радовался:
– Живой! А мы уж трижды тут мужиков посылали тебя вызволять, да вси и погинули, вишь!
– Ведаю, – отмолвил Анфал. – Однова и мне троих мертвяков показали…
– Не договорил, махнул дланью. Сидели, уложив тяжелые руки на янтарно-желтую, с вечера выскобленную супругой, столешню, пили дареное пиво. У Анфала с отвычки пошумливало в голове. Давеча жена пожаловалась:
– Муж-кормилец, дров на зиму нетути!
Анфал только махнул рукой: «Будут и дрова! Привезем! А нет, новый терем срубим, а етую рухлядь – на дрова!»
Рассохин с Жадовским явились в конце недели с бутылью фряжского, которое Анфал решительно отверг:
– Забери, забери! Сперва погуторим с тобою!
Разговор был труден. Рассохин все вертелся, путал, уверял, что вызнали о погроме, и потому не подошли сами, не ведали, сколь татар, да и не знали, уцелел ли который из наших.
– Не ведали! Мы трое ден
Ознакомительная версия. Доступно 166 страниц из 1102
