и Василий Бронников и несколько рядовых казаков. В семнадцатом году аргунцы выбрали Балябина председателем полкового комитета, а после Октябрьской революции полк аргунцев под командованием Балябина одним из первых отдал себя в распоряжение советского правительства и получил разрешение следовать к себе на родину с оружием в руках. Это было высокое доверие, и аргунцы поклялись оправдать его.
В январе 1918 года Первый Аргунский полк добрался до Читы. В это время поднял восстание атаман Семенов, в недалеком прошлом всего лишь есаул Второго Читинского полка. И настолько велик был среди аргунцев авторитет большевика Балябина, что по его слову, не расходясь по домам, они двинулись против новоявленного атамана. За полмесяца разгромили они в даурских степях семеновские банды и остатки их выгнали за границу, в Маньчжурию. Только после этого отправились они в родные станицы с наказом Балябина – по первому зову советской власти снова слетаться в свой полк.
…В избе у Симона собралось человек тридцать фронтовиков. Не было среди них только Федота Муратова да богачей. Попал на это собрание и Роман Улыбин, которого позвал с собой Тимофей, один из немногих мунгаловцев, служивших в Первом Аргунском полку. Роман охотно пошел с ним, но про себя опасался, что фронтовикам его присутствие может не понравиться. Поэтому, когда входили в избу, он задержался в сенях, пропуская Тимофея вперед. Потом, прячась за его спину, нерешительно перешагнул он через обитый соломенным жгутом порог и остановился, проверяя, какое впечатление произведет его появление на фронтовиков. Но он волновался напрасно. Его приход остался почти незамеченным. Некоторые из фронтовиков ответили на его приветствие и сейчас же забыли о нем. Роман поспешил устроиться в заднем, темном углу, рядом с Семеном Забережным и Герасимом Косых, которые охотно подвинулись, освобождая для него место на лавке.
Все фронтовики, за исключением обезоруженных три дня назад, пришли с винтовками. В угрюмом молчании расположились они на лавках и без конца курили. Приехавшие сидели в переднем углу под образами. Кушаверов, человек не из малорослых, рядом с Балябиным казался подростком.
В широкоплечей и крутогрудой фигуре Балябина чувствовалась огромная сила. У него был крупный с горбинкой нос, широкий рот и большие, с опущенными вниз концами усы. Все это было вполне соразмерено и ничуть не портило его широкого и мужественного лица, а только придавало ему более суровое выражение.
«Вот это дядя так дядя, – залюбовался на него Роман. – Силушки ему не занимать. Пожалуй, Платон и Федот против него жидковаты будут. Кулаки-то – как кувалды, а грудь – как бочка».
Кушаверов выбил пепел из трубки, спрятал ее за голенище сапога и спросил:
– Ну как, товарищи, начинать будем?
– Начинать надо, пора! Больше ждать некого, – отозвались фронтовики.
Открыв собрание, Кушаверов предоставил слово Балябину. Чтобы лучше слышать, что он скажет, Роман прошел вперед. Балябин с удивлением, как показалось ему, посмотрел на него и неторопливо поднялся из-за стола. За спиной у него, вровень с верхним косяком окна, висела настенная лампа. Распрямившись, он заслонил ее своей курчавой головой. В наступившей тишине раздался его негромкий, грудной голос:
– Приехал я к вам, товарищи, прямо из Читы. Гнал на перекладных и днем и ночью. Снова запахло, братцы, у нас порохом на маньчжурской границе. Били мы с вами Семенова, да не добили. Снова высунул он свою волчью морду из-за кордона. Теперь он гораздо сильнее и опаснее. Теперь у него и броневики, и артиллерия, да и войска побольше. Но страшен он не сам по себе. За спиной у него стоят могущественные иностранные державы. Господа империалисты подпирают его всем, чем могут. С их помощью Гришка Семенов мечтает сделаться полновластным хозяином Забайкалья и Дальнего Востока, но никогда им не будет. Кишка у него тонка для этого. Будет он только пешкой в руках иностранных империалистов. Вчера догнала меня в дороге телеграмма. Сообщают, что во Владивостоке уже высадился японский десант. Можно не сомневаться, что следом за японцами туда пожалуют англичане и американцы. Они зажгли у нас в доме пожар и теперь будут стараться стащить, что плохо лежит. Их цели нам ясны: им хотелось бы не только покончить с советской властью, но и попутно прибрать к своим рукам Приморье, Амур, Забайкалье. Можем ли мы, казаки, всегда стоявшие на страже этих границ, допустить такой империалистический разбой?..
Тут Балябин тяжело передохнул, вытер ладонью левой руки вспотевший лоб и заговорил о предстоящих тяжелых испытаниях, о схватке не на живот, а насмерть. От имени партии большевиков он призывал подняться на защиту Забайкалья от посягательств империалистов всех казаков, которым дороги советская власть, честь и независимость своей родины.
– Решаться будет не только судьба советской власти, но и судьба родной земли. Быть ли нам свободными гражданами свободной Советской России или на веки вечные попасть в иностранную кабалу – вот о чем должны сейчас задуматься все честные русские люди. Эсеры и прочие подпевалы буржуазии будут, конечно, везде и всегда утверждать, что интервенты идут не врагами, а спасителями России. Это подлая ложь. Добрую половину России враги поделят между собой, а на другой половине посадят снова на спину народа помещиков, капиталистов и генералов. Так разве могут примириться с этим революционные казаки-фронтовики и станичная беднота, чьими предками были Ермак Тимофеевич и Емельян Пугачев? Разве помирятся с этим рабочие и крестьяне Забайкалья, чьи деды и прадеды родились и умирали рабами российских царей?..
Под конец Балябин говорил с таким воодушевлением и страстью, что слова его захватили всех без исключения. Это было видно по тому, как бросали фронтовики недокуренные цигарки, чтобы ничто не мешало слушать. Когда Балябин умолк и присел на лавку, Лукашка Ивачев с горящими от возбуждения глазами крикнул:
– Это что же такое получается, товарищ Балябин! Выходит, зараз две беды. Семенов нас к старому режиму вернуть думает, а его заграничные хозяева хотят в своих подданных обернуть. Так, что ли?
– Совершенно верно, товарищ, – отозвался Балябин.
Тогда Лукашка хлопнул об пол свою фуражку и крикнул:
– Нет, не бывать этому! Кулаками и зубами драться будем, а в неволю не пойдем. Верно я говорю, казаки?
– Верно! – дружно поддержали изо всех углов.
Пока шумела изба, как потревоженный улей, Роман попробовал представить себе, что случилось бы с ним, с его семьей, с посёльщиками и со всем Забайкальем, если бы интервенты действительно завоевали его. Представил и содрогнулся от боли и гнева.
Он не выдержал, ткнул Семена Забережного в бок:
– Воевать, стало быть, надо, а?
– Выходит, что так, – согласился Семен. – Голова, брат, Балябин-то, раскрыл нам
