Каленбергский лес. Это его обрадовало. Он спросил фрейлину Стурдза.
Пройдя в парк с фазанами, он встретил Роксану у Обелиска: она гуляла там с книгой в руках. В глазах ее светился какой-то полумрак. Все тело показалось ему состоящим из рук, из одних только рук! Они вошли в беседку и молча смотрели сквозь тополя на капли Прекрасного Источника. Вечерний воздух был полон водных испарений и духоты.
– Мне несколько нездоровилось, – пожаловалась Роксана.
– Может быть, на тебя плохо влияет туман?
– Нет, нет!
Она смотрела на него своими усталыми глазами. В этот вечер ей хотелось нежности. Она чувствовала одиночество. А он?
– Мне очень не хватало тебя, поэтому я и пришел. Сегодня я много раз думал о тебе, Роксана…
Стоя под тополями, они видели голубоватое небо с бесчисленными очертаниями, с бесчисленным множеством глаз. Голубям хотелось стать фазанами. Рядом с ними дрожал лениво кактус. Какая-то птичка опустилась на статую Байера у беседки и трели ее сложились в легкую мелодию. Уставшая от бродячей жизни бабочка опустила крылышки на Прекрасный Источник, который все болтал о каких-то жизнях, угасших среди крови и шелка. Цветы в оранжерее мечтали о том, что изящный эдельвейс соблаговолит взглянуть на них. Мало-помалу всюду распространилось тяжелое дыхание хризантемы, укутавшее бесконечное множество птичьих глазок и душу человеческую…
Они пребывали в молчании среди выразительной тишины беспредельного парка. Руки у нее были длинные и изящные. Особая судьба благословила их, чтобы они не могли держать сатанинский плод Евы. Однако этот плод был сокрыт на земле и затаился там. Когда-нибудь розовая рука опустится к земле и сорвет его, чтобы поднести к нашим пылающим губам. Судьба явится с земли, принесенная неведомой рукой…
Ровный, но приглушенный голос принялся объяснять ей свой план. В лицо ей он не смотрел.
В тоне его была уверенность, что она согласится с ним.
– Я воспрепятствую стараниям Несельроде о Варшаве, Познани и Западной Пруссии.
Искры ее глаз метнулись к нему:
– Какова цель этого плана?
– Спокойствие России и достоинство Франции, – ответил он, несколько высокомерно.
– К кому же ты обратился за поддержкой?
– К нашим противникам. – Он улыбнулся с легкой иронией. – К графу Гартенбергу, к министру Саксонии-Веймара, а также к Талейрану, который нанес мне визит, как я и предвидел…
Легкий ветерок запутался в листве. Сумрак источал свежесть.
– Помоги мне, Роксана…
Она опустила взгляд, не в силах противиться. В этот день она чувствовала такую душевную слабость, такую телесную тяжесть. И, тем не менее, она только упрекнула его за эмоциональную приверженность Франции.
– Франции! Это ты верно заметила. Не Людовикам! Порядок во Франции означает мир для нас. Завтра до полудня я должен повидаться с Его Величеством. Как чувствует себя императрица?
– С утра у нее была ужасная головная боль…
Голос его стал тихим и ласковым:
– Подготовь императрицу к мысли, что нужно проявить умеренность. Не следует обижать Пруссию, иначе нас ждут нескончаемые беспокойства и волнения. Так мы усилим наше сотрудничество, потому что я предвижу тайный сговор между Австрией, Англией и приглашенной на совещание Францией. В конце концов, Франция, конечно же, выиграет. Пусть выиграет! Пусть вновь воссияет под своими Людовиками князь Беневентский…
– А Его Величество?
– Царь будет вынужден уступить в столь неравной борьбе…
Он посмотрел на нее, опустив взгляд и раздумывая о последствиях.
– Несельроде сегодня совсем не выходил из дворца, – тихо сказал он, посмотрел ей прямо в глаза и сказал с каким-то необычайным порывом: – Но завтра он выйдет!
А затем он раскаялся, что позволил себе такой тон, и поднес ее руку к своим губам.
– Иоанн, – прошептала Роксана, желая подняться. – Подумай, как ты одинок…
– Ах… да! Я думаю об этом ежечасно, ежеминутно. – И, помолчав немного, он добавил: – Именно ты и должна была напомнить мне об этом… После первого опыта плыть по житейскому морю отправляются, глядя, как на компас, на собственный темперамент…
Она опустила взгляд в землю, предпочитая не отвечать.
– Надеюсь, ты будешь у Лихтенштейн?
– Да. Но Их Величества, думаю, не приедут…
– Для меня это будет очень кстати…
Она посмотрела на него с каким-то благоговением. А он оценил самого себя в ее взгляде и почувствовал необходимость остановиться где-то. Но она была такая нежная и страдающая. В этот вечер он казался таким загадочным. Они молча стояли друг подле друга. Она закинула голову назад, и пышные кудри ее волос придавали ей какое-то редчайшее благоухание женственности.
– «Фиделио» или «Седьмая», Роксана? – спросил он, положив руку ей на талию. – Позавчера я пил чай у княгини Черниной. Я уже рассказывал тебе о ней. Она проявила ко мне дружеское чувство, которое очень помогло мне… Там была Элеонора Меттерних, маркиза Венчесла, и двоюродный брат княгини, министр Гартенберг. Все поспорили, что у Лихтенштейн Бетховен будет играть «Фиделио». Все. А Элеонора даже поставила в залог свое бургундское вино… А ты что скажешь?
Она посмотрела на него с нежностью:
– «Фиделио», Иоанн…
Вода Прекрасного Источника дала ответ на этот вопрос, но никто не понимал ее языка. А небо проливало над Веной белые слезы.
IV. Свет в конце тропы…
Покинув Шенбрунн, который напоминал затаившегося в полумраке мегатерия, он, расслабившись, шел по узким улочкам.
Кто сказал, что мрак побежден светом?
Он остановился на углу улицы, ведущей в Грабен. Часы собора Святого Стефана показывали семь. С центральных улиц доносился затихающий гул толпы. При виде большой апсиды собора душа его воспрянула, а взгляд оторвался от обворожительной пестроты улицы. Прохожие скользили рядом, словно ночные птицы, предавшись своим тайным думам. Большая улица еще была видна. Кое-где просвечивало солнце.
Все он должен был сделать сам. Свою судьбу он держал в собственных руках, а ответственность нес на собственных плечах. Напомнит ли о себе его сердце?
Сколько нежного пуха так и не стало крыльями…
Он опустил голову и пошел по тропе, ведущей прямо к Богу. Шел он медленно, почти неощутимо ступая по матерчатой полосе, опустив левую руку на грудь. Таинственная жизнь храма в алхимии света, в извивах ладана, в тишине, достигающей дальнего познания, устремляла душу его к самому краю бездны…
За стенами храма, в мире живых существ, все спало с воспоминанием об ушедшем дне и с надеждой о дне грядущем: лань чувствовала, как сердце ее заметалось в тревоге; муравей трудился изо всех сил на тропе среди камешков; в невинном взгляде овечки отразился испуг, вызванный мелькающей суетой ящерицы; чернокожая змея увидела своего брата, человека, и позавидовала черноте его взгляда. Все славило приход ночи, которая опускается медленно во всей
