не сказал ей дурного слова, и она не знала его в гневе, даже когда была не права или чрезмерно строга, или порой несправедлива к его детям. Демид молчал, не упрекал ее даже тогда, когда они оставались вдвоем. Не потому, что не видел ее предвзятости – ничто не ускользало от его глаз, – а потому именно, что прощал, многое готов был простить ей.
А как любила Демида Настасья! Чувствовала она, как баловал ее муж, как потворствовал ей, даже порой корила себя внутренне за свои пороки, но тем сильнее любила его. Было что-то полоумное, противоестественное в ее любви, она как будто связала себя с ним навек незримыми путами и не могла ни дышать, ни существовать без Демида. Вечером она выходила на улицу и все смотрела: не идет ли муж с работы. И если вдали появлялась его широкоплечая приземистая фигура в милицейской форме, она тут же вскакивала с лавки и бежала в дом, чтобы разогреть для него небогатый ужин и подать его теплым на стол точь-в-точь к его приходу. Лучшие куски мяса, последнее молоко, творог – все отдавала Демиду, не детям, а если он отказывался от еды и отдавал что-то детям, она дулась и не разговаривала с ребятами, как будто в том была их вина.
Зоя не могла не замечать столь странного поведения мачехи. При том она могла понять, что Настасья была страстно нежна к отцу и холодна к ним, ведь они были ей не родными детьми. Но почему тогда свою дочь Галю она не любила так же сильно, как отца? Зое вспоминалась родная мать, которая проявляла к ним столько ласки, столько трепетной любви и была так не похожа на Настасью. Из памяти никак не выходил образ Ольги – растрепанной, нечесаной, стоящей на холодном порывистом ветру, когда она навсегда провожала их. Что за судьба была у ее бедной матери! Родятся же под звездным небом люди до того несчастливые, что и неизвестно, как оправдать само их рождение, сам факт их появления на земле. Для чего рождаться, если на долю человека выпадает столько страданий? Так Зоя всегда думала о матери впоследствии, после грядущих испытаний, которые скоро должны были выпасть на долю Ольги.
Стало быть, был и в этом смысл, думала потом не по годам развитая Зоя. Стало быть, смысл этот был, но люди не способны его постичь, по-настоящему проникнуть в него… Да, дети Демида были не по годам умны и разумны, особенно трудолюбивая Зоя. Но как ни просила она отца, как ни увещевала, он не отпустил ее в школу, пока Настасья не дала на то добро.
Поэтому в сентябре тридцать седьмого она пошла лишь в четвертый класс, немногим обгоняя младших братьев. Однако в школе она была лучшей ученицей, отвечала все уроки, учила стихи и правила с одного прочтения, легко решала задачи по математике и была любимицей учителя. На нее же возложили нелегкую задачу: обучать стариков грамоте. Сколь бы ни было сложно, а дело в целом продвигалось, вот только в классе Зои было четверо стариков, которые не то что складывать и вычитать, а даже читать по слогам так и не научились за целый год. Зоя терпеливо боролась с тугостью, сковавшей их умы, но порой ее охватывало тупое отчаяние. Вместе с учительницей было решено оставить всех четверых на второй год: советские люди не отступались ни от детей, ни от пожилых. Пройдут годы, но Зоя всегда будет вспоминать обучение пожилых людей грамоте как самую трудную профессию, с которой ей приходилось сталкиваться. А сейчас в свои тринадцать лет она раздумала стать певицей, решив поступить в педагогическое училище.
Зоя любила прохладную осень не только за дивные перемены в природе, горящие деревья, опаленную траву, шумный ворох листьев, разбросанный по пыльным холмистым улицам, не только за возвращение в любимую школу после жаркого лета, но и за то, что осенью на выходных ей разрешали раз в месяц ездить в Климовку с кем-то из односельчан. Ведь там осталась ее родная мать, которую Зоя помнила и любила, в отличие от Николая и Володи, давно забывших Ольгу.
А порой так случалось, что Зое мерещилось, будто она одна была виновата в том, что семья распалась, и что причина была не в самих отце и матери, не в их измене, охлаждении друг к другу, а только в ее болтливости и честности. «Да, – говорила она тогда себе, – что ж сделать, такой родилась, все как на духу выскажу, не умею врать». Ей собственная прямолинейность в такие минуты казалась пороком, а не достоинством, но что бы она ни думала о себе, по-другому не выходило, и это ее качество в ней было всю ее жизнь.
Сегодня она ехала в Климовку после летнего перерыва, сердце трепетало в предвкушении встречи с Ольгой и ее сыном, рожденным в браке с Кузьмой. И хотя она не любила нового мужа матери, слишком скрытного, вечно сердитого, темного, заросшего смоляной бородой и волосами, словно ворон, он никак не выдавал себя во время ее посещений. Если он обижал мать – чего Зоя так боялась, – то она об этом не знала и знать не могла. За то одно можно было благодарить его, наверное.
А уж как она любила Алешеньку, своего маленького брата! На удивление всем он родился светленьким, беленьким, не похожим ни на мать, ни на отца, и в свои два года превратился в златокудрого ребенка, словно списанного с картинки херувимчика. Зоя зацеловывала его, гладила по толстым щекам, носила на руках, играла с ним. С малых лет привыкшая быть нянькой, она обожала деток, а уж таких хорошеньких и ласковых – особенно.
После развода с отцом Ольга вступила в колхоз вслед за Кузьмой, на правах его жены, и они вместе работали в поле. Первое время – до оснащения машинно-тракторной станции – ей было очень тяжело. С горькими слезами вспоминала она за работой, как было славно сидеть дома с детьми, пусть это было утомительно, но все не так тягостно, да и сами дети радовали ее. Однако через несколько лет они зажили сытно, как и другие колхозники, появился достаток, к тому же после нескольких выкидышей у Ольги наконец родился Алешенька, и Кузьма велел жене сидеть дома. Этот злобный колдун, как его называли за глаза, потерявший всех своих детей от первой жены, втайне надеялся, что хоть один из его отпрысков выживет.
После того как ее довезли до Климовки, Зоя,
