не с руки вести дальнейшие действия, Бельский видел, как велики потери среди ратников, а пуще всего беспокоила утрата пищалей. Он удовольствовался клятвами больших казанских князей и велел трубить отход.
Вскоре русское войско отправилось в обратный путь. Вслед за ним ехало казанское посольство с эмирами Табаем, Тевекелем и бакши Ибрагимом. Казанцы ехали подписывать новый мирный договор. Всё утихло и замерло, словно битва двух батыров-гигантов унесла последние силы у людей. Никто не сетовал, не проклинал, не желал продолжать вражду.
Однако в Москве думали иначе, там ждали великих побед, потому князь Бельский был встречен неласково. Василий III подверг главного воеводу опале и бросил его в тюрьму. Но Бог оказался милостив к князю, за него заступились другие воеводы, да и Казань вновь припадала к ногам Москвы. Лишь видимая покорность ханства спасла в те дни Бельского от неминуемой расправы. Но обговорённые ранее условия так и не соблюли, и Сафа-Гирей отказался подписывать мирный договор.
Глава 17
Сафа-Гирей исподлобья оглядывал вельмож, которые неспешно рассаживались по своим местам. Все они, знатнейшие и могущественнейшие, прибыли на заседание дивана с одной целью: вновь заставить его – потомка славного рода Гиреев-поклониться князю урусов и смириться с волей трусливых сановников. Они казались ему похожими на собак, которых припугнула плеть хозяина. Так покорное животное садится, поджимает хвост и всячески выказывает перед господином преданность и послушание. Такими казались и казанские вельможи, готовые во всём подчиниться московскому князю. Пожалуй, только светлейший улу-карачи, вошедший позже всех, мало подходил под это сравнение.
Хан Сафа испытывал невольное уважение к высшему вельможе государства, который умел внушить всем и каждому безоговорочное исполнение своих решений. Едва эмир Булат-Ширин начинал говорить, как казанские беки принимались глубокомысленно кивать головами и восхвалять мудрость его слов. Они соглашались с утверждениями улу-карачи, как почтительные дети соглашаются с волей строгого отца. Лишь в глазах ханбики Гаухаршад, не произносившей ни слова, молодой хан подмечал несогласие с всемогущим главой дивана. Иногда ханбика даже шевелила губами, словно пыталась возразить Булат-Ширину, но ни звука не вырывалось наружу. А Сафа-Гирею не терпелось увидеть, когда же сцепятся два самых влиятельных человека страны. За спиной погрузневшей и малопривлекательной женщины повелитель ощущал невидимую, но невероятно мощную силу и порой подумывал, не стоит ли ему опереться на ханбику в своей борьбе с казанскими карачи.
А диван меж тем открыл очередное заседание. Бакши Али, отец известного дипломата Ибрагима, ныне оставшегося в Москве с казанским посольством, развернул грамоту. Этот лист был прислан великим князем Московским и содержал все указания Василия III своим казанским вассалам. Бакши зачитывал московскую грамоту с торжественностью, словно держал в руках свиток самого почитаемого господина своего.
Сафа-Гирей с силой сжал резной подлокотник трона, он с трудом скрывал свой гнев. Подобострастное поклонение правителя урусов так явственно читалось в каждом слове и движении престарелого бакши, что у молодого хана не хватало выдержки смотреть на сановника посольской службы. Он взглянул на тех немногих, кто стоял на его стороне. Среди них особо выделялся выходец из Сибирского ханства Раст-бек, а ещё Али-Шахкул, который встал на место погибшего наставника Сафы – аталыка Талыша. Они занимали не столь почётные должности при дворе и в свите повелителя выделялись лишь благодаря ханской воле. Эти алпауты имели мало веса в Казани, но на них Сафа-Гирей опирался все эти годы и на них надеялся сейчас, в столь тяжкое для него время унижений и задуманной борьбы с сильнейшими людьми страны. А бакши Али всё перечислял условия князя Василия, который требовал выдачи пленных, пушек и пищалей, захваченных в битве, вечного служения Москве и присяги на верность перед боярским сыном – московским послом. Казанские эмиры согласно кивали головами.
– И вы довольны этим договором, доблестные карачи ханства Казанского? – с трудом скрывая клокотавшую ярость, медленно спросил Сафа-Гирей.
Один из эмиров с удивлением взглянул на повелителя:
– Господин наш, мы поклялись соблюсти все условия, когда просили русских нойонов увести войска от Казани. Мы должны держать свою клятву.
– Не по вашей ли воле, великий хан, мы стали клятвопреступниками?! – Карачи Абдулла-Барын недоумённо вглядывался в каменное лицо повелителя. – Вы вынудили нас к войне с урусами, вы клялись, что победа будет на нашей стороне, а ныне мы должны вновь молить князя Васила о мире. И мы молим простить нас и забыть про наши прегрешения перед Москвой.
– Поистине, то шаг, достойный таких мужественных воинов, как вы, светлейшие эмиры, – с презрением процедил Сафа-Гирей.
Не в силах сдерживать себя, он поднялся с трона, возвысившись над всеми ними, сидевшими на своих подушках и низких широких креслах в соответствии с чинами и положением при дворе.
– Не говорили ли мудрецы: «Поднимаясь в гору, имей мужество пройти по обрывистой тропе. Идя по снегу, имей храбрость пройти по скользкому мосту». Но это сказано не про вас, светлейшие вельможи. Вы давно позабыли об отваге, которая заржавела в ваших ножнах. В руках вы ныне держите иное оружие – лесть, подобострастное преклонение и страх оказаться побеждённым. Но вы забываете, что если на опасных поворотах жизни вам не хватает мужества преодолеть их, то вскоре вы окажетесь в яме, заросшей бурьяном. Ваш путь, высокородные эмиры, закончится тупиком, серой стеной, за которой нет выхода! Вы желаете, чтобы я заключил мир с Москвой? Я заключу его! Но не желаю, подобно вам, пресмыкаться перед повелителем неверных. Князь урусов требует освободить пленных, отдать его пушки, я потребую того же. Пусть нам вернут наших людей и отпустят с миром беев Тевекеля и Табая, а ещё отдадут оружие, захваченное в нашем остроге. Мир будет подписан на равных условиях. В этой войне я не признаю себя побеждённым и никогда, слышите, никогда не признаю себя вассалом князя урусов!
Сафа-Гирей задержался перед улу-карачи, глядел в его немигающие глаза. Во взгляде Булат-Ширина он ничего не прочитал, и уста первейшего эмира хранили молчание. Многие даже подались вперёд, словно пытались заглянуть в лицо главы дивана. Они не знали, как отозваться на слова хана, возмутиться и возроптать или согласиться с решением молодого господина. Каждый вельможа имел своё мнение, но охотно согласился бы с позицией Булат-Ширина. Всем казались обидными и оскорбительными слова Сафа-Гирея, но, поразмыслив, они признавали, что в речах повелителя есть доля истины, и, кто знает, может быть, его решение поможет не только добиться мира, но всем им сохранить достоинство.
– Что вы скажете, уважаемый улу-карачи?! – не выдержал Сафа-Гирей.
Булат-Ширин едва заметно усмехнулся:
– Слова мудрых учат многому, но одну и ту же
