сам продолжил стоять на ногах и выпускать облако табачного дыма.
Я послушно присела, но разворачивающаяся ситуация не давала спокойно усесться. Поэтому еще некоторое время я ерзала на месте, пуская в сторону офицера настороженные взгляды. Ладони тотчас же принялись судорожно потеть, а тот факт, что Мюллер расхаживал неторопливым шагом по всей беседке с задумчивым и хмурым видом, еще больше сеял во мне смутные сомнения.
Его молчание убивало.
Полковник вышел на улицу в одном легком кителе, несмотря на ветреный и бесснежный февраль. Хотя сам до этого настоял, чтобы перед выходом я надела пальто. Мужчина нервозно запустил пальцы в волосы, и только в тот момент я заметила, что он забыл надеть офицерскую фуражку.
— Артур… Его больше нет, — сказал офицер надтреснутым голосом.
Я нервозно улыбнулась и привстала со скамьи. Всеми силами пыталась показать, что его слова не подействовали на меня словно ведро ледяной воды. Но получалось весьма плохо.
— То есть как… как это нет? — растерянно спросила я, а воображение в это время уже вовсю рисовало жуткие истории.
— Практически сразу же после твоего отъезда, его положили в психиатрическую лечебницу для душевнобольных. Ту самую, где… уничтожают всех, кто так или иначе угрожает процветанию рейха, — сообщил Мюллер угрюмо и тихо, словно сам не верил собственным словам. — Ни мольбы Генриетты, ни даже разговоры фрау Маргарет ничего не решали. Генриетта чуть ума не лишилась от горя и приняла решение, что пойдет в ту лечебницу санитаркой. Она бросила ферму, дом, отреклась от прошлой жизни и… просто ушла туда вслед за ним.
— Господи… что же… Что же ты такое говоришь?! — воскликнула я, рухнув обратно на скамью. — Как же такое… Как же такое возможно…
— Артура не стало в декабре сорок четвертого. Он не дожил до своего девятилетия всего неделю, — мрачно добавил Алекс, все еще не решаясь взглянуть на меня. — Фрау Шульц… она не выдержала и… в тот же день наложила на себя руки… Артур был единственной ее радостью после гибели мужа и сына.
Несчастная фрау Шульц! Несчастная женщина…
Я нервозно покачала головой, все еще не веря его словам.
— Нет, нет… не может быть…
— По наводке Кристофа еще как может. Это его рук дело, потому как никто был не в силах за столь короткий срок подделать документы и увести мальчика в лечебницу. Фрау Шульц выдала Амалию замуж с надеждой, что их семья благодаря ему будет в безопасности… А получилось все с точностью до наоборот. Вероятно, он хотел как-то отомстить Амалии. Бедняжка долгое время не могла подарить ему наследников. К тому же под влиянием его общества стала злоупотреблять алкоголем и курить больше пачек в день, чем сам Нойманн. Скорее всего, так она пыталась заглушить боль… Пару раз я видел у нее гематомы и, держу пари, они были не случайны. А после смерти матери и брата спустя несколько дней и с ней произошел несчастный случай. Она выбросилась с пятого этажа, прямиком из своей спальни в квартире Кристофа. Впрочем, я уверен, что он сам и помог ей сделать это… Но ее дело конечно же быстренько замяли… Нойманн воспользовался случаем, пока я был в отъезде. При мне ее дело так просто бы не закрыли, — мрачно рассказал офицер, сделав глубокую затяжку. — Маргарет продолжила дело сына и заведует фермой «Розенхоф». Насколько мне известно, она выгнала всех остеров с фермы и наняла новых.
Я подорвалась со скамьи как ужаленная.
— Ася! Где Ася? Куда же она пошла с малышом на руках…
Мюллер впервые развернулся. Я уловила его тяжелый взгляд, который не предвещал ничего хорошего, а после нервно закусила нижнюю губу.
— Мне жаль, Катарина, — надтреснутым голосом изрек он, мрачно оглядев мое лицо. — Год назад у нее начались стремительные роды. Она родила здоровую девочку, но спустя пару дней скончалась от лихорадки. По каким-то причинам ее не увезли в больницу. Но полагаю, именно фрау Маргарет настояла, чтобы ее никуда не везли… и родила она прямо в доме. Маргарет упомянула, что Татьяна вместе с младенцем и отцом ребенка уехали из Мюнхена в распределительный центр в Эссене.
От нахлынувших чувств болезненно сдавило горло. Они не поддавались контролю. Стало нечем дышать. Воздух вокруг стискивал шею, и я отчаянно хваталась за воротник платья, часто-часто дыша. Но больше всего меня душила злость на саму себя. Как же я могла бросить Асю в таком уязвимом положении?! Как же так могло произойти?
Боль разрывала на части, бесконечно терзала, терзала и нашептывала — ничего уже не вернуть.
— Нет, нет нет… — снова и снова вторила я словно молитву.
Беспомощно обняв себя руками, я бродила по беседке как неприкаянная. На удивление слез не было. Я настолько устала лить их изо дня в день, что их попросту не осталось. Глаза мои были полностью сухими, а мысли были заняты лишь теми, кого я за считанные минуты успела потерять.
— Не вини себя, — раздался откуда-то сбоку тихий голос Мюллера. — Ты не можешь все контролировать. Ни одно из этих событий не зависели от тебя.
И хоть я была чертовски зла на себя, но он был прав. Я убежала бы за Анькой из «Розенхоф» при любом раскладе. И кто знает, смогла бы я спасти тогда Асю, если она скончалась от неизвестной послеродовой лихорадки? Об Артуре не шло и речи. Я могла лишь наспех попрощаться с ним перед его отправкой в лечебницу. А Амалия? Бедная Амалия! Я ведь видела ее всего пару месяцев назад! Та старушка с магическими рунами оказалась права… Кристоф свел ее в могилу!
— Почему никто ничего не предпринял?! Почему ты ничего не сделал?! Кристоф убил их! Убил своих же! Он чудовище! — прокричала я, борясь со вскипающей злостью.
Алекс напряженно сомкнул губы, спрятав руку в карман, и тихо произнес:
— Я узнал об этом две недели назад. Прошло уже три месяца, Катарина, что я мог предпринять?
Меня трясло от одной лишь мысли, что Артур в момент смерти был один. Осознавал ли он, что находился в газовой камере среди таких же беззащитных детишек? О чем были последние его мысли? Вспоминал ли он меня? Практически наверняка да, вспоминал. В тот момент по всему телу прошлась волна неприятных мурашек, как только я вспомнила, что он говорил в день моего побега. «Я ещё с пяти лет знал, что, когда мне будет восемь, наступит темнота».
Болезненные воспоминания раз за разом били под дых, отдаваясь невыносимой головной болью. Слишком много смертей было для меня в тот
