– Это мудрый обычай, – согласился Савва, – но ромеям нет нужды учиться у русов. Здесь давно уже приняты законы и установлены порядки для таких вещей.
Он посмотрел на своего спутника – помощника кораблеводителя. Того звали Ефим Ислет – такое прозвище греки сделали из его прежнего имени Ислейв.
– Нам нужны люди, и мы принимаем всех: кто приходит сам по себе или целыми дружинами во главе с вождем. Вождь получает воинский чин – смотря много ли людей привел и как себя покажет. Если, скажем, людей у тебя всего на декархию – это десять человек, – то станешь декархом. Если сотня – будешь кентархом. Две-три сотни – это уже тагма, но тагматархом чужака сразу не поставят, сперва надо себя показать и заслужить доверие. Другнарий флота собирает тагму, то есть дружину, и дает ей корабль. Василевс обеспечивает людей оружием и содержанием, а также платит жалованье. Оно тем хорошо, что его выдают всегда: есть война, нет войны, есть победы, нет побед… – ухмыльнулся он.
– Хорошо для трусов и раззяв – сиди себе дома, без войны и без побед, да получай серебряшки, – хмыкнул в ответ Стейнкиль, парень самоуверенный и резкий в обращении.
Уверенный вид Ислета задевал русов: они чувствовали себя глупыми отроками, которых впервые учат правилам войны. Это их-то, чьи деды и прадеды сражались под стягами прославленных вождей!
– Не волнуйся – войны у василевса хватит на всех, – успокоил Ислет. – А победы – это будет дело вашей доблести и ума вашего стратилата.
– Ну а как же вознаграждаются победы? – осведомился Радольв – сын воеводы Вуефаста, пятнадцать лет назад ездившего в Царьград послом от малолетнего еще Святослава. – Как распределяется добыча?
– Все, взятое в бою и захваченное у противников, является собственностью василевса. А уже он, руками своих доверенных людей и должностных лиц, награждает достойных – кого деньгами, кого титулами и должностями, кого земельными наделами. После больших побед раздается много щедрых наград: и высоким чинам, и простым людям. Каждый получает сообразно своему чину: чем выше чин, тем выше награда.
– Собственностью василевса? – Мистина недоверчиво поднял брови. – Мы привыкли, что добыча является собственностью дружины, которая ее захватила. Что с бою взято, то свято. Так у нас говорят. А вождю лишь принадлежит почетное право распределять взятое, за каковой труд он и получает десятую долю.
– И мы слышали, как у вас дележка происходит, – вставил Радольв. – Мой отец знавал одного, который служил тут, у греков – может, у этого вашего Иувана… Так он говорит, дружине по серебряшке раздадут, а все остальное воеводы царские делят – дескать, это они город взяли, им и добыча! Василевсу, дескать, принадлежит!
– Да где он был, ваш василевс? – хмыкнул Стейнкиль. – Небось дома сидел, пиво дул да девок щупал, пока люди кровь проливали!
– Бывает, что василевс принимает участие в битвах, но нечасто, – Савва улыбнулся, скорее забавляясь этой юной самоуверенности, чем сердясь. – Ему не нужно пытаться заслужить часть добычи, как простым смертным. Добыча, мой юный лосось, принадлежит василевсу, потому что василевсу принадлежит в Романии все.
После этих слов Савва вдруг повернулся к Эльге:
– До меня доходил слух, будто народ рос и его архонты выражают благочестивое желание – принять святое крещение и стать наконец верными друзьями Василии Ромеон…
– Пока не все ее архонты выражают такое желание, – вставил Мистина, – но они подумают об этом, если получат основания.
– Но ты, королева, приехала сюда, чтобы стать христианкой?
– У меня было намерение сделать это, – сдержанно ответила Эльга, – если слухи о могуществе и богатстве греков, которые доходили до меня, окажутся правдивы.
– И ты не пожалеешь, если примешь это решение, которое выведет тебя из тлена в жизнь вечную. Ты сможешь послужить орудием в деле Христа, дать ему новые тысячи воинов, чтобы и иные святыни, вслед за Спасом Нерукотворенным, освободить из нечестивых рук, раздвинуть пределы Романии, увеличить мощь и славу верных во Христе Господе автократоров августов, великих василевсов ромеев Константина и Романа. Уже за это Господь простит тебе многие грехи.
– Княгиня еще не стала христианкой, а значит, Христу пока нечего ей прощать, – заметил Мистина, которому этот поворот разговора понравился не больше предыдущего.
Едва обратив на него внимание, Савва продолжал пристально смотреть на Эльгу из-под бровей, еще довольно темных, и его взгляд почему-то смущал ее. Сейчас она заметила на его правом виске старый шрам из двух белых рубцов и подумала: немало пережил этот царьградский лев, норманн родом, но истинный ромей по образу мыслей.
– Я получил эту отметину очень давно, – Савва заметил ее взгляд и прикоснулся пальцем к шраму, – более двадцати лет назад, когда мы под началом доместика Иоанна захватили Мелитену. Я сам тогда еще был язычником, но дал обет стать христианином, если Господь сохранит мне жизнь и поможет оправиться от раны. В те времена я убедился, как много Бог дал избранному им народу ромеев. Вы сами уже видели немало из Его благодеяний, и с каждым днем будете видеть их все больше и больше. Я сам многое покажу тебе, королева, если только логофет дрома не станет возражать… Но у меня есть средства сделать его покладистым, – Савва усмехнулся. – И с того дня я ни разу не пожалел о своем решении. Вступая в семью христиан, ты становишься бойцом сильнейшего в мире воинства, чье наследие будет велико: на земле – это золото и почести, а после смерти нечто большее – спасение души и Царствие Небесное. Ты, королева, достаточно умна, чтобы понять все эти преимущества. Я вижу это по твоим глазам.
Эльга не ответила, лишь слегка наклонила голову. Не слишком ли много он пытается увидеть в ее глазах? Мистина, судя по застывшему лицу, тоже находил, что гость позволяет себе лишнее. И вот-вот скажет об этом вслух…
– Мы благодарны вам за внимание и за рассказ, – со сдержанной любезностью произнесла Эльга: пришла пора заканчивать беседу, пока чего не вышло. – И непременно обсудим ваши предложения с послами моего сына и других наших конунгов и хёвдингов.
Когда гости удалились, Мистина пошел провожать их до дверей. Отроков Эльга отпустила в сад – ясно же было, что им не терпится стянуть кафтаны и обсудить услышанное между собой, не стесняясь в выражениях, – а сама осталась сидеть в триклинии, обмахивая шею концом убруса. В месяц кресень и в Киеве жара, а здесь она в своем белом платье из тонкой шерсти едва не таяла.
Вернулся Мистина, на ходу расстегивая мелкие золотые пуговки на полураспашном кафтане, и сел на ближний край скамьи.
– Видела у этого, – он кивнул назад, вслед ушедшим, – хёвдинга корабельного вся рожа в шрамах? Это его «греческим огнем» когда-то обожгло. От него такие же отметины остаются.
– Он не всегда воевал на стороне греков?
– Похоже. Неудивительно, что этот Савва, он же покойный Торгейр, так складно пел. Судя по платью, мечу, поясу и перстням, этому соловью седоватому добра перепадает немало. Но, честно говоря, если я пытаюсь представить, как буду в Олеговой гриднице уговаривать людей послужить василевсу, который возьмет всю добычу себе, а уж потом наградит их, как посчитает нужным, то чувствую себя дурак дураком. Будешь говорить с самим василевсом: наши условия обычные – мы сами правим своими дружинами, выполняем то, что нам поручат, и владеем тем, что захватим… Слушай, как бы нам тоже шелковые кафтаны справить, а то упаримся здесь совсем.
* * *
Через три дня отроки доложили, что Эльгу просит принять помощник Саввы Торгера – оптион Даниил. Его прислали предупредить, что завтра этериарх будет сопровождать в палатион Маманта очень важное лицо: патрикия Артемия Конда – логофета дрома. Аудун и другие купцы ранее объясняли Эльге, что именно через его людей ведут все дела, но самого боярина-патрикия купцы никогда не видели: это был слишком важный чин, чтобы лично общаться с какими-то торговцами, да еще варварами.
Купцы в своем «страхонесе», или подворье, уже вовсю принялись за дела: ездили в город, искали покупателей на меха, мед и прочее, приглядывались и приценивались к тому, что хотели купить, приходили советоваться к Эльге и другим хозяевам товара. Ее же настоящие дела пока не двигались с места, но тут купцы не могли помочь: в царский дворец, где это все решается, им ходу нет.
