абсурд? Но это не абсурд, это самая жестокая и кровопролитная война, когда я пойду на блокпост федералов и попрошу русских солдат закинуть моё письмо на их воинской базе в ящик почты России, где адрес получателя – колония строгого режима, а получатель – уголовник, крупнейший мошенник, пособник чеченских террористов – боевиков, взрывавших в Москве дома.
Какой писатель-фантаст мог бы это придумать?
…Тота – ты чеченец. Твои предки вынесли и не такие лишения. Будь стойким и терпеливым. Всё пройдёт. За нас, за детей не волнуйся. Хоть и ужас кругом, но мы у себя дома. И война всё равно закончится – просто бомбы на складах закончатся, но невежды никогда не одумаются…
Махмуд Эсамбаев был гений! Но этот гений был востребован и выпестован иным временем и иным обществом. Жизнь во мгле возвеличит лишь мракобеса… Просто жалко детей.
P.S. Кстати, как-то зашёл в театр какой-то Гилани из Москвы. Стал говорить о тебе, да тут такая началась канонада, прямо под носом. Мы-то привыкли, а он от страха резко убежал. А потом пришли его родственники. Оказывается, этот Гилани только отсюда уехал, а на каком-то блокпосту его повели на досмотр и он пропал…
В общем, береги себя. Всё будет хорошо. О нас не переживай. Я как выросла сиротой в детдомовской ссылке, так и старость встретила в бомбоубежище. Судьба! Но я счастлива. Такие славные внуки! Как бы их вывезти отсюда… Навсегда! Хотя и стыдно мне это говорить. Вот мой итог жизни, вот мой вывод! Хотя и не хочется этого признавать. Но это от постоянной нужды, страха и безысходности.
Я готовлю, вопреки всему, два концерта или один объединенный. Первый – юбилей Махмуда «Я буду танцевать!». А второй – юбилей твоего ансамбля «Маршал» под девизом «Мы будем танцевать «Маршал» – Свобода!».
Что бы я делала без Дады?!
Дала Iалаш войла хьо!» [18]
Это письмо Тота вспомнил, увидев в длинном коридоре очень большие рулоны.
– А что это такое? – пнул он их ногой.
– Это рекламные баннеры. К 75‐летнему юбилею Махмуда Эсамбаева и 10‐летию «Маршала».
– А что так много?
– Всего шесть – по три. В разных местах города хотела развесить… Бедная мама, – продолжает Дада. – Здесь мастерских нет. Поехала, рискуя, во Владикавказ. Трижды ездила. Вон перед театром новые большие рекламные щиты поставила. Говорила, что проведет грандиозный концерт памяти Махмуда. Все гости приедут. И тогда Кремль войну закончит.
– Нана. Узнаю, – печально выдохнул Тота, ещё печальнее окружающий быт, и он говорит: – Надо срочно, прямо рано утром, чтобы ты с детьми уехала в Москву.
– А вы?
– Я позже. Кое-что здесь сделаю и – следом.
– Только вместе. Теперь только с вами, – говорит Дада.
– Ты мне перечишь? – возмутился Тота.
– Нет, – отвечает жена. – А у нас деньги есть?
Прикрыв рукою опущенную голову, Тота надолго замолчал, а Дада полушёпотом сказала:
– Странное дело. Все твердят, что мы очень богатые. Что вы миллиардер.
– Я устал.
– Да-да. Конечно. Такой путь. Сейчас я постелю. – Дада суетится вокруг него и вдруг выдает: – Кстати, вот эта дамочка… как её?
– Какая дамочка?
– Из Швейцарии.
– Амёла?
– Ах да, Амёла или Амёба. – Тут Дада уже тяжело дышит. – Она вроде тоже намекнула, что вы очень-очень богаты.
– Да, «очень, очень богаты», – передразнил её Тота. – И может, где-то что-то и есть, даже квартира в Москве. Но посмотри в мои карманы.
– Да, я знаю. С голоду не помрём, – говорит Дада, а потом вновь: – А что у вас с ней было? С этой Амёбой?
– Ничего не было, – разозлился Тота. – Что ты о ней сейчас вспомнила?
– Просто она назвала одного вашего друга – партнёра, грузина, и что через него мы можем перейти в Грузию, а там она дальше всё организует.
– Какого грузина? – встрепенулся Тота. – Может, Бердукидзе?
– Во-во, точно Бердукидзе. Три-четыре дня назад сюда пришёл один чеченец. Назвал эту фамилию и сказал, что организует наш переход в Грузию через Аргунское ущелье.
– А ты что?
– Сказала про маму. Про вас. И куда мне идти?
– М-да, – удручён Тота. – А контакт оставил?
– Нет. Сказал, что через несколько дней вновь зайдёт.
Тоте несносно. Столько проблем.
– Вы не голодны? Тогда давайте спать уложу, – вокруг него вьётся жена.
– А воду где берёшь? – вдруг спросил Тота.
– Питьевую на базаре, тут, у Дома моды, покупаю. В бочке привозят. А так на Сунжу с флягой хожу. Каждый день.
– Это ведь далеко, да и опасно.
– Живём, – улыбнулась Дада. – Вот если бы мама… – Она села на край нар, заплакала.
– Мама Дада, – бросились к ней дети. – Ты почему снова плачешь?
– Всё. Всё. Сейчас кашу покушаем и спать, – говорит Дада.
…Ночь. Конец ноября. Холодно. Клеёнка, которой закрыто окно, иногда от порывов ветра о чём-то шепчет. А так – тишина. Гробовая тишина. Дети сопят. Дада спит с ними. А Тота на нарах мамы. Эти нары пахнут мамой, и он воочию видит, как его мать, уже постаревшая, поседевшая, сгорбленная, идёт босая по тем же железнодорожным путям в пустыне Кызыл-Кум и плачет, зовёт на помощь свою мать… Не его – родного, единственного сына, а свою мать… И
