были поставить в известность королеву Елизавету! Но вы не сделали этого, а это равносильно предательству. Вы слышали о „недонесении о совершенном или готовящемся государственном преступлении“? Это значит иметь сведения об измене и утаить их. Это тяжкое преступление. – Голос Шрусбери постепенно повышался, а его учтивые манеры менялись на глазах.
В последнее время Шрусбери сильно изменился, он выглядел усталым, и он действительно устал, выполняя неблагодарную работу тюремщика. По понятным причинам Шрусбери считал, что я обманула его, устроив „заговор“ прямо у него под носом. Это было щекотливое дело.
– Дорогой друг, не будем закрывать глаза на более широкую проблему, существующую с тех самых пор, как меня стали незаконно держать здесь. Я сказала тогда сэру Фрэнсису Ноллису и продолжаю это говорить: „Если меня здесь будут держать силой, можете не сомневаться, что я, как человек отчаянный, буду сама или с помощью своих друзей предпринимать попытки осуществления моей цели“. Задача пленницы состоит в том, чтобы попытаться обрести свободу, роль тюремщика, наоборот, в том, чтобы воспрепятствовать этому. Но и с учетом задач, стоящих перед каждой из сторон, мы можем по-прежнему оставаться благородными людьми.
– Благородными! И при этом намереваться убить Елизавету!
– Никто и никогда не предлагал убить Елизавету.
– Но тот человек по имени Сомерфилд…
– Сомерфилд был сумасшедший, – ответила я. – Если вы имеете в виду человека, который отправился из Уорикшира, чтобы убить королеву и насадить ее голову на кол, „как того заслуживает порождение змеи и ехидны“. Вам, несомненно, известно, что все правители живут в страхе перед подобным мстителем. Мы все трепещем при одной только мысли об этом.
– Я уверен, что вы трепетали бы меньше, если бы его замысел осуществился. – Шрусбери с вызовом взглянул на меня.
Я была глубоко задета его словами, но старалась не подавать виду. Я, которая потеряла Риччо и Дарнли только потому, что хотела избежать убийства, с трудом вынесла это оскорбление. Убийство ужасно само по себе, каким бы способом оно ни совершалось. Яд, пуля, кинжал – все одинаково отвратительно, даже если от этого зависит твоя победа.
– Вы клевещете на меня, – наконец нашла я силы ответить.
– Вам прекрасно известно, что последует за смертью королевы. – Шрусбери перешел почти на крик. – Не изображайте из себя невинность! Когда королевы не станет, полномочий лишатся все, шерифы и судьи, советники и магистраты, та же участь постигнет лорда-наместника и парламент. Единственный законной властью будет наследник трона, следующий в роду. И это будете вы!
– Тогда придет моя очередь бояться убийцы, – парировала я. – Но неужели вы искренне считаете, что мне дозволят взойти на трон? Конечно нет.
– Значит, вы все-таки думали об этом! – вскричал Шрусбери.
– Конечно. А кто не думал бы об этом? Елизавета не назначает наследника, и риск возрастает день ото дня.
– Из-за того что против нее множатся заговоры? – Шрусбери, как бульдог, вцепился в эту тему.
– Нет, всего лишь из-за того, что каждый прожитый нами день – это подарок Бога. И мы можем лишиться его в любой момент самым естественным путем. Нет ничего постоянного.
– Постоянной останется ставка на убийство, которое быстрее и надежнее обеспечит желаемый результат, чем все эти неуклюжие заговоры с целью „вторжения“, которые раскрываются сами собой. В них вовлекается слишком много участников и курьеров, так много, что это неизбежно становится достоянием гласности, – упрямо заметил Шрусбери.
– Это благодаря вашему Уолсингему и его палачу из Тауэра, – ответила я. – Они схватили Трокмортона вместе со всеми документами, пытали и казнили его. А испанский посол, один из самых активных участников заговора, был выслан Елизаветой. Теперь в Англии нет посла Испании, и во всем, что касается моей переписки, мне приходится полагаться на посла Франции.
– Да, это произошло благодаря Уолсингему! И благодаря ему, как вам, наверное, будет небезынтересно узнать, некий иезуит Крейтон был захвачен голландцами на корабле, направлявшемся в Шотландию. О, сколько же при нем было документов, и все они о „Святом Деле Англии“, все карманы были набиты битком. Когда Крейтона схватили, он порвал все бумаги и выбросил их за борт. И что, вы думаете, произошло? Не иначе, ветер был влюблен в Елизавету: он подхватил все обрывки и швырнул их снова на борт корабля, где их подобрали наши люди. Что вы скажете на это?
– Только то, что ваша метафора, должно быть, верна и вся природа с благоговением взирает на вашу королеву фей, вашу Глориану.
– Как вы смеете произносить богохульные речи о нашей королеве? – Шрусбери был в ярости.
– Елизавета всего лишь смертная женщина, а богохульствовать в отношении смертного невозможно, – продолжала я. – Поэзия – совсем не реальность, а я боюсь, что вы, как и все остальные англичане, не видите между ними грани. Называйте Елизавету как угодно, королевой фей, Глорианой, Астреей, Селеной, Артемидой, если это ублажает вашу душу, но знайте, что она – прежде всего и главным образом – политик, а не божество. А кроме того, – я не могла удержаться от колкости, – разве не богохульство с вашей стороны превращать королеву в языческую богиню и возводить свой собственный культ королевы-девственницы?
– Скоро соберется парламент, – сказал Шрусбери, – и тогда мы решим, как наилучшим образом защитить королеву. Уверяю вас, вам больше не представится благоприятного случая.
– Друг мой, – ответила я, – у меня не было ни одного благоприятного случая с тех пор, как я сошла с корабля в Уоркингтоне, споткнулась и упала. С тех пор я так и не смогла подняться и выпрямиться в полный рост. А теперь, – я постаралась сменить тему разговора, – я уже не могу стоять прямо из-за своего ревматизма. Он, правда, немного поутих, благодаря вашим заботам и разрешению принять курс лечения в Бакстоне.
Шрусбери едва заметно улыбнулся. Ему было неловко, мы так не смогли стать настоящими друзьями. При всем этом я по-прежнему хранила надежду на возможность соединения с Яковом, что было бы для меня единственным достойным способом избавиться от этого мучительного заточения. Но если этого не произойдет, я должна буду терпеть и дальше, значит, на то воля Божья. Он вершит свою волю сюзерена над нами обеими, сюзеренами-сестрами, Елизаветой и мной. Его воля превыше всех наших заговоров, тайных планов и происков Уолсингемов».
Глава 16
– Пока жива эта злодейка, – тихо сказал худой темноволосый мужчина, – ее величество королева Елизавета не может спокойно сидеть на троне, а мы, ее верные слуги,
