бы я не принял обеты священника, то женился бы на ней. Но я жил с ней во грехе, хотя даже сейчас, перед лицом Божьего суда, не могу по-настоящему считать это грехом и никогда не раскаюсь в нем, потому как боюсь, что совершил бы его вновь, если бы мне было дано заново прожить мою жизнь.
Милое лицо Джоан неизгладимо врезалось в его память.
Доктор Палмс немного помолчал.
– Если вы не считаете это грехом, тогда зачем исповедались в нем?
– Потому что мир признает это грехом. Я нарушил обеты.
– И вы полагаете, Господь считает это грехом?
– Если бы было так, зачем Он вложил в нас эту любовь и эти природные инстинкты? Это не ощущается как грех. И если Бог хотел наказать нас, то сделал это при нашей жизни. Моя иногда казалась мне Божьей карой.
Доктор Палмс положил ладонь на руку Тома:
– Покайтесь в своем грехе, сын мой. Я отпущу его вам. Господь отпустит.
* * *
Том проснулся, когда часы пробили семь. Вошел Кингстон, пожелал ему доброго утра.
– Как чувствует себя сегодня ваша милость? – тихо спросил он.
Том едва мог найти слова.
– Сэр, я ожидаю, когда свершится воля Господня, чтобы передать свою душу в Его руки.
– Нет-нет, сэр, не теперь! – отозвался Кингстон с фальшивой сердечностью, как обычно разговаривают с больными. – Милостью Божьей вы поправитесь и еще поживете. Не падайте духом!
– Господин Кингстон, болезнь моя такова, что мне не выжить, – возразил Том. – У меня диарея и продолжительная лихорадка. Насколько я могу судить, при таком заболевании, если улучшение не наступает в течение восьми дней, исходом становится смерть. И так как сегодня уже восьмой день, а никаких изменений не видно, значит и избавления нет, хотя я могу протянуть еще день или два.
– Нет, сэр, вы в таком взвинченном состоянии, что ожидаете самого худшего и от этого чувствуете себя хуже, чем могли бы, вам не нужно переживать.
– Да-да, господин Кингстон, – устало и с горечью в голосе произнес Том, – я прекрасно вижу, хотя вы, вероятно, нет, как обставлено дело против меня. Это одна из причин моей болезни. Но если бы я служил Господу так же усердно, как королю, Он не оставил бы меня в сединах голым и беззащитным перед моими врагами. Тем не менее вот награда, которую я получаю за труды и заботы, принятые мной на себя ради него, и мой грех состоял в том, что я делал все лишь для удовлетворения его желаний, пренебрегая своим религиозным долгом. – Том замолчал.
Эта речь отняла у него много сил. Глядя на потрясенное лицо Кингстона, Том понимал, что наговорил лишнего. Ему не следовало критиковать Гарри. Нужно пребывать в мире со всеми людьми, когда близится твой конец.
Глубоко вдохнув, Том сказал:
– Господин Кингстон, прошу вас от всего сердца: отрекомендуйте меня покорнейше его величеству и попросите его ради меня милостиво вспомнить все, что было между нами, с самого начала до сего дня, особенно его распрю с королевой Екатериной. Тогда совесть подскажет ему, действовал я против него или нет. Он отважен по-королевски, и у него королевское сердце. Я знаю, он скорее потеряет половину своих владений, чем допустит, чтобы в этом деле не исполнились его воля и его желание. Уверяю вас, я часто по часу и даже по два простаивал на коленях перед ним в его личных покоях, пытаясь отговорить его от этой затеи, но так и не смог. Поэтому, господин Кингстон, если вам когда-нибудь выпадет честь сделаться членом Тайного совета, предупреждаю вас: хорошенько подумайте, прежде чем вкладывать что-либо в его голову, потому что вытащить это оттуда вам уже не удастся.
Он продолжал говорить, ловя себя на том, что теряет нить разговора, перескакивает с ересей на нерадивых королей и разрушение общего благосостояния, сам не вполне понимая, к чему он ведет свою речь, пока не заметил, что Кингстон глядит на него в тревоге. И почувствовал, что погружается туда, откуда нет возврата.
Здесь кончались гордость и высокомерие. Счастливая судьба вознесла его к почестям, высокому статусу, власти и славе, он был главнейшим человеком в Англии и больше ценил свое положение в миру, чем духовное призвание, когда ему полагалось быть воплощенным смирением, кротостью и милосердием. Однако в последние трудные месяцы он искренне старался все исправить и стать тем, кем он должен был быть всегда.
И вот она. Смерть. Жизнь его угасала. Судьба – и его враги – обманутся, какую бы участь они ему ни готовили. Единственный суд, на который его вызовут, – это суд Божий. Камера в Тауэре не для него, и топор палача не опустится на его шею.
– Господин Кингстон, прощайте, – прошептал Том. – Больше я не могу говорить, но желаю, чтобы все дела короля завершились успешно. Мое время истекает. Я не могу задерживаться с вами. Прошу вас, не забудьте, что я сказал.
Его голос затих. Он в последний раз закрыл глаза, с радостью предавая свою душу Господу, вызвал в памяти любимые лица Джоан, Томаса и своих младших детей, подумал, поймут ли они когда-нибудь, как сильно он их любил. А потом к нему пришел Гарри – более молодой, еще не обозленный своим Великим делом, не трепещущий перед ночной вещуньей, его любимый Гарри – и обнял своего доброго друга за плечи.
Он услышал, как доктор Палмс говорит о Страстях Христовых, а Кавендиш отправляет аббата помазать его елеем, пока он совершает переход. Он чувствовал, что ускользает… а потом все стихло.
Часы пробили восемь.
От автора
Огромная благодарность историку Саре Гриствуд – она предложила идею этой книги и ее название. Я в долгу перед ней, потому что этот проект доставил мне много радости. Как и во всех моих романах, я не отступала далеко от современных той эпохе источников, хотя в интересах динамики повествования касалась политических перипетий лишь вскользь или вовсе опускала их, чтобы сконцентрироваться на Уолси как человеке, исторической фигуре, и в этом качестве я испытываю к нему определенную симпатию. Для меня оказалась незаменимой книга Джорджа Кавендиша «Жизнь кардинала Уолси», поскольку она представляет собой изложение событий человеком, который был близок к главному герою. Я хотела также показать Уолси как государственного деятеля, обладавшего широким международным или европейским взглядом на политику, как заметного игрока на мировой арене и радетеля о мире.
Я пришла к заключению, что Уолси родился в 1471 году, потому как в 1530-м он омывал ноги пятидесяти девяти беднякам – по одному за каждый
